Ключ на 13
Проснулся, телефон звонит это, конечно, батя. Говорит спокойным тоном, будто просьба какая-то пустяковая:
Слушай, заедешь, а? Велосипед надо поднять, одному мне возиться неохота.
Я даже удивился такой формулировке «заедешь» и «неохота». Обычно он всегда говорил «надо», «сам сделаю», всё такое. Уже взрослый вроде, свои дети, а всё равно ловлю себя на ощущении: где тут подвох? Но нет, никакого второго дна. Просто тихая просьба и от этого почему-то становится неловко.
Дал газу к обеду, захожу в знакомый подъезд, на третий этаж как обычно пешком (лифт опять не работает). Как только ключ в замке повернулся, дверь тут же нараспашку, как будто он стоял за ней и меня ждал.
Проходи, разувайся, бодро говорит, отходит в сторону.
В прихожей всё на своих местах: коврик, старая обувница, газеты стопочкой как лет двадцать назад. Батя как всегда: лицо острое, но плечи теперь уже поуже, когда поправил рукав, рука дрогнула, еле заметно.
Велосипед где? спрашиваю, чтобы не лезть душой в вопросы.
На балконе. Я его туда задрал, чтобы не мешался. Думал сам справлюсь, а потом махнул рукой, пошёл впереди.
Балкон застеклённый, холодный, заставлен коробками и банками. Велосипед у стены под старой простынёй. Батя снимает простыню, словно что-то ценное бережёт, проводит по раме ладонью.
Твой ж ведь, выдохнул. Мы ж тебе на день рождения его брали, помнишь?
Помню, как сейчас. Как гонял по двору между песочницами, падал, батя молча поднимал, отряхивал колени, проверял цепь не слетела ли. Он никогда особо не хвалил, но всегда к вещам относился так, словно они живые.
Резина спустила, замечаю.
Да уж. Да там не только это: втулка клинит, тормоз не берёт вчера попробовал, чуть сердце не выскочило, усмехнулся, но только уголком рта.
Затащили велик в его комнату. У бати «мастерская» это стол у окна, всё на нём по линейке: коврик, лампа, коробки с инструментами. На стене плоскогубцы, отвёртки, ключи аккуратно развешено. Я машинально отметил как всегда: порядок на квадратном метре.
Ключ на тринадцать найдёшь? спросил.
Залезаю в коробку, все ключи там, но 13-го не вижу.
Тут на двенадцать, на четырнадцать А тринадцатого нет.
Батя приподнимает брови:
Да ну, как это? Он у меня всегда был
Зависает, потому что слово «всегда» как-то тяжко сейчас говорить.
Я роюсь дальше, в ящике нахожу. Лежит под стопкой резиновых перчаток.
Вот он.
Батя берёт в руку, оценивает вес.
Ну, значит, сам сюда сунул Старость, память уже не та, хмыкает. Ладно, давай велик сюда.
Я кладу велосипед на бок, тряпку под педаль. Батя опускается рядом, медленно, осторожно колени уже не те. Я это замечаю, но делаю вид, что нет.
Сначала колесо. Ты держи, я гайки откручу.
Он за ключ, я придерживаю колесо. Гайка сначала упирается. Батя напрягается, губы сжал. Я подхватываю, помогаю открывается.
Я б сам пробубнил.
Да я просто начинаю оправдываться.
Да знаю я. Подержи, главное.
Работаем молча, только коротко обмениваемся: «держи», «сюда», «не тяни», «аккуратно». Мне даже проще когда говорит только дело, а не по душам.
Колесо сняли, положили на пол. Батя старый насос достаёт, проверяет.
Камера вроде ничего, подсохла просто, уверяет.
Хочу спросить, откуда он это знает, но молчу. Он всегда говорит, будто уверен.
Я проверяю тормоз колодки изношены, трос ржавый.
Тут тросик под замену, говорю.
Трос Был же где-то, запасной.
Идёт копаться под столом, коробку за коробкой. В каждой гайки, шайбы, пружины, на бумажках подписи. Я смотрю он так перебирает, будто пытается время удержать, пока везде порядок всё под контролем.
Тут нету, раздражённо хлопнул коробкой.
Может, в кладовке? подсказываю.
У меня там хаос, прям стыдно, морщится, будто это катастрофа.
Я смеюсь:
У тебя бардак? С ума сойти, мир перевернулся.
Он косится строго, но глаза улыбаются как будто благодарен за это подшучивание.
Иди, посмотри, кивает.
Кладовка как и у всех: банок, пакетов гора. На верхней полке нахожу моток троса, завёрнутый в «Российскую газету».
Есть!
Ну вот я ж говорил, гордо.
Беру трос, несу, батя крутит в руках, выбирает наконечники.
Ладно, давай тормоз снимать.
Я держу, он отворачивает. Руки у него сухие, все в трещинках, но уверенные, аккуратные. Вспомнил, как в детстве эти руки были самой настоящей крепостью, теперь в них другая сила: терпение.
Чего смотришь так? спрашивает снизу, не глядя.
Просто интересно, как ты всё помнишь.
Ну помню. Куда ключ положил не всегда! хмыкает. Смешно, да?
Хотел сказать «не особо», но понимаю он про то, что страшно.
Это у всех бывает, нормально, отвечаю.
Он коротко кивает, будто соглашается быть просто собой.
Когда тормоз разобрали, смотрим одной пружины нет. Батя долго так смотрит, вздыхает:
Вчера крутил тут, наверно, уронил, искал без толку.
Давай вдвоём поищем.
Встаём на колени, руками по полу, под стол заглядываем. Я нахожу пружину у ножки стула.
Во, нашлась!
Батя в руках крутит, будто настоящий клад.
Ну слава богу. А то уж думал всё, с головой плохо.
Договорить не стал. Пауза зависла.
Чаю? резко, будто чай от всего лекарство.
Давай.
На кухне всё как всегда: кружки с надписями, сахар в старой банке «Золотое кольцо». Батя налил, ставит печенье.
Кушай, а то смотрю, похудел.
Хотел сказать, что это куртка такая, но молчу. В этих словах у него забота целиком.
Как на работе-то? спрашивает.
Да нормально всё. Проект закрыли, к новому перешли.
Главное, чтоб деньги вовремя платили.
Всё у тебя про деньги, улыбаюсь.
А про что, по-твоему? О чувствах говорить? серьёзно смотрит.
У меня внутри аж ёкнуло он сам вслух это произнёс.
А я не знаю честно признаюсь.
Молчит, потом обхватывает кружку двумя руками.
Знаешь, иногда думаю, ты ко мне приезжаешь «для галочки». Приехал уехал. Долг выполнил.
Я кружку ставлю. Горячо, обжигает, но не отпускаю.
А ты думаешь, мне прямо просто сюда приходить? Тут всё как будто я опять пацан всё ты знаешь, а я ничего.
Батя ухмыляется, больше себе:
Ну да, привычка всё знать лучше.
А ещё я выдыхаю. Ты никогда не спрашивал, что у меня на душе. По-настоящему.
Он смотрит в чаёк, будто там можно ответ найти.
Боялся, видимо. Потому что если спросишь надо слушать. А я не всегда умею.
Дышать стало легче от этих простых слов. Он не оправдывается, не жмётся просто признаёт. Честнее, чем любые речи.
Я тоже не умею, говорю.
Он кивает. Смотрит, как будто улыбка внутри появляется.
Ну вот будем учиться, чуть иронично добавляет. Велосипед нас и учит.
Допили чай, пошли обратно. Велик, колесо всё на месте. Батя с пылом берётся за дело.
Так, трос протяни, а я колодки выставлю.
Я продеваю трос. Пальцы у меня не такие ловкие, как у него раздражаюсь. Батя замечает.
Не форсируй. Тут не сила важна терпение и точность.
Смотрю на него.
Это только про трос? спрашиваю.
Он с улыбкой:
Про всё.
Закрутили колодки, затянул гайки, пару раз нажал на тормоз стало лучше. Колесо надули, поставили на место. Батя просит подай ключ на тринадцать. Я молча даю, будто между нами уже всё решено.
Готово, довольный, проверим.
Вынесли велик на улицу. Батя держит руль, я рядом. Во дворе тихо, только Мария Ивановна с четвёртого с пакетами мимо идёт машет.
Ну, садись, кругля дастай, подбадривает.
Я?
Ну а кто же. Мне уже трюкачества не хватает.
Сажусь, седло низко, почти как в детстве. Прокатился по двору, тормоз срабатывает чётко.
Работает, сообщаю.
Батя сам пробует осторожно, не быстро, но видно довольство.
Вот и славно. Значит, не зря тут возились.
Смотрю на него вдруг понимаю: речь уже не о велосипеде, а о том, что не зря позвал.
Оставь себе инструменты этот набор, вдруг говорит. Мне уже хватит того, что есть. А ты пригодится. Сам теперь справишься.
Хотел было спорить, но понимаю для него так проявлять тепло: не «люблю», а «возьми, пригодится».
Ладно, оставлю. Только ключ на тринадцать себе не отдавай твой же талисман.
Он смеётся впервые за вечер по-настоящему:
Обещаю, теперь уж на место положу.
Поднялись обратно, я взял куртку, инструменты завернул в тряпку. Батя не торопит, стоит рядом.
На следующей неделе заглянешь? спрашивает, будто между прочим. У меня там дверь на антресолях скрипит, подмазать бы, но руки уже подводят.
Говорит спокойно, без драм. Слышу в том не просьбу о помощи, а приглашение.
Загляну, конечно. Только набери заранее, чтобы я не мчался на бегу.
Он кивает, и уже перед тем как дверь закрыть, почти тихо:
Спасибо, что нашёл время приехать.
Я спускаюсь по ступенькам, в руке скрипят тяжелые батины отвёртки, ключи не тянут меня, а наоборот, будто добавляют в груди света. На улице оглядываюсь на окна третьего. Штора на секунду будто шелохнулась. Махать не стал и так ясно, что теперь приезжать к нему можно не только «по делу», а просто так. По-настоящему.
