Ключ в руке
Дождь барабанил по окну коммуналки так гнусаво-уныло, как будто считал копейки до пенсии. Михаил восседал на краю своего извечного дивана не то чтобы диван, а больше аморфная мебель на последних ногах, сутулясь с таким усердием, словно надеялся ввинтиться в пол и исчезнуть из поля зрения собственной неудачи.
Его ладони, когда-то хватавшие железо на заводе, теперь беспомощно горбились на коленях. Пальцы судорожно подёргивались, будто искали невидимый рубль или, чего доброго, пропавшее вдохновение. Михаил не просто глазел на пятнистые советские обои он водил глазами по всему географическому маршруту из своей жизни: от ближайшей поликлиники до очередного платного «центра здоровья», где рассчитывало, что чудо это услуга по прайсу.
Глаз у него стал тусклый, как черно-белый телевизор в коридоре больницы, показывающий один и тот же унылый канал.
Очередной эскулап, полюбивший замирать в позе «что вы хотите, батенька, ваши годы всё» Михаил и не обижался обида тоже ест энергию, а он уже с трудом оплачивал коммуналку, не говоря об эмоциях. Осталась одна усталость, густая, как кисель на ужин.
Боль в спине давно перестала быть врагом, с которым надо бороться теперь это был постоянный сосед, с которым уже даже не ссоришься, а мучительно сосуществуешь под одним кровом. Фон для любого сна, мысли и даже позы в кресле, включающей торшер.
Он всё исполнял как солдат: пил таблетки, мазался вонючими мазями, лежал в физиокабинете на ледяной кушетке, ощущая себя водопроводным краном, который давно пора было ремонтировать, да никто не берется.
И всё это время ждал. Не просто ждал, а так навязчиво, почти суеверно ожидал, что какой-нибудь государственный мегаробот поможет, или молодой профессор, учившийся за границей, бросит ему спасательный билетик к окну 7. Молил, чтобы хоть кто-то или что-то вытащило из этого болота.
Но если верить горизонту за окном, то дальше только серый дождь и милицейский УАЗик, дежурящий во дворе. Его воля, та самая, которой он когда-то двигал станки и ремонтировал детские санки, съежилась до единственной задачи: терпеть и ждать, что судьба, как почта России, однажды всё-таки придет с хорошей новостью.
Семья да, когда-то была. Время разлетелось, как разница между майскими грозами и августовскими дождями. Сначала укатила его Катюшка в Москву, за счастьем с айфоном и ипотекой. Михаил всю душу вложил в её благословение: «Учись, Катя, не думай обо мне». Она, между прочим, клялась звонить каждое воскресенье и переводить пару тысяч, как только разберётся с карьерой. Но Михаилу и не нужны были эти клятвы, если честно.
Потом ушла жена. Рая угасла тихо злополучная онкология, как всегда, пришла ненужной гостьей и не ушла. И остался Михаил не только с хрустящим позвоночником, но и с вязким стыдом: как же так, она ушла, а он, полутруп, всё здесь. Он прислуживал ей до последнего чаепития, пока она не пожелтела, а из глаз не исчез тот крошечный, ускользающий блеск. Врачи и таблетки, беды и бессонница а итог один: последнее «Держись, Миш». Вот и держись.
Катя звонила, тянула к себе в свою однокомнатную на Таганке. Уговаривала: «Пап, давай ко мне!» Но что он там забыл, эта валюта его беспомощности? Пропадать на чужой кухне в тапках? Да и она обратно не спешит, честно говоря.
Из редких визитёров осталась только Валентина, младшая сестра Раи. Раз в неделю как по расписанию она является со своей фирменной гречкой, банкой тушенки, контейнером супа и свежей пачкой обезболивающих. Спросит: «Как поживаешь, Миша?», снимет платок, разложит продукты, наведёт показной порядок, словно генеральная уборка в спальне это и есть генеральная уборка в душе. После неё остаётся сладковатый аромат духов и чувство будто отметили урок по уходу за престарелыми родственниками.
Михаил был ей благодарен, даже очень. Но одиночество стояло, как бетонная стена в подъезде: не обидно, но и не обойти. Оно стало даже больше, чем состояние оно превратилось в железную клетку из собственного бессилия и тёплой злости на этот недобрый мир.
В один особенно унылый вечер, когда даже сериал про дачу казался сюрреализмом, взгляд Михаила зацепился о то, что валялось под ногами: ключ от входной двери. Оставил, видно, когда возвращался с поликлиники чуть живой.
Казалось бы, простой ключ а вдруг кусок старого железа стал центральной декорацией. Михаил смотрит на него и думает: «Ну и что ты лежишь, артист?» Лежит молча, будто ждет команды к старту.
И тут Мишка явно вспомнил деда прямо так, ясно, до подробностей. Пётр Иванович, однорукий после войны, садился на табурет и свистя носом, завязывал ботинки сломанной вилкой, будто участвовал в олимпиаде по смекалке. «Вот смотри, Мишаня, инструмент всегда рядом. Просто, иногда он притворяется мусором, а ты не пьян просто не видишь!» говаривал дед, победно щурясь.
В детстве Миша считал деда героем, а дедушкины примеры сказками для уставших детей. Где уж ему, простому слесарю, повторить подвиги инвалидов-магнитогорцев. А теперь, оказывается, всё просто: пока ждёшь, что чинуша бросит спасательную верёвку, всё нужное уже на полу.
Ключ не просто железяка. Напоминание: дед не ждал брал, что есть, и крутился. И тут Михаил вдруг ощутил ждал он всю жизнь, сложив лапки перед чьей-то милостью, а деду и мысли не приходило пассивничать.
Хватило этого простого щелчка. Со старческим ворчанием (куда без него?) Михаил вскочил ну как вскочил: поднялся через боль, суставы щёлкнули, как семечки на кухне. Поднял ключ. Попробовал выпрямиться, а спина словно нож торговки из Пятёрочки врезала. Михаил стиснул зубы. Обычно после такого ползёшь обратно на диван. Но тут пошёл к стене.
Инстинктивно, не философствуя, приложил тыльную сторону ключа к точке боли на спине прямо к обоям, где обычно руки не доходят почесать. И прижал, сдавливая всю свою неволю, всё свои переживания через эту дурацкую железку.
Не массаж, не упражнение по йоге акт отчаянного давления: боль на боль, действительность на действительность. И вдруг бах! будто отпустило, милое такое облегчение в затылок постучалось: будто клетку на тюремной двери приоткрыли.
Сместил ключ выше, ниже, надавил. Повторил, слушая себя внутри. Оказалось, где-то так можно уговорить боль пойти на перемирие. Каждое движение будто дипломатические переговоры самого себя с собственной пяткой.
Ключ, конечно, не панацея. Но на следующий вечер Михаил повторил, потом ещё. Отыскал те точки на карте своей спины, с которыми можно договариваться. Стал пробовать растягиваться у дверного косяка, мечтая когда-нибудь об упругости гимнаста.
Стакан воды на тумбочке напомнил: надо пить чаще. Вода, между прочим, бесплатная пока что пользуйся!
Постепенно Михаил перестал жить в режиме «ждуна». Он за работу взялся: ключ, косяк, голый пол вместо тренажёра, тетрадь успехов. В тетради не графа «боли», а достижения: «Сегодня стоял у газовой плиты целых пять минут, без примусов!» Победа есть победа, даже если скромная.
На подоконнике поселил три банки из-под Главпродукта не выбрасывать же добро! Насыпал туда чуть землицы и воткнул лук-репку. Не огород, а мини-парк! Теперь за ростками не только наблюдать, но и урок уход за жизнью подучить.
Прошёл месяц. Врач, разглядывая свежий рентген, зачесал затылок.
Ну надо же, пошли улучшения. Чем занимались, Михаил Петрович?
Сам себе придумал лечение, отмахнулся Михаил. Про ключ не сказал, посмеются ещё.
А Михаил знал: его спасение не на пароходе приплыло и не врачом прописано. Оно валялось всё это время на ковре, а он с тоской смотрел на обои и ждал чуда из телевизора.
Однажды, в среду, когда Валя пришла с битком наполненной кастрюлей, остановилась у самого порога. На подоконнике свежий, бодрый зелёный лук. В комнате трёхнедельная свежесть и настроение.
Ты что это с тобой? только и смогла вымолвить Валя, глядя на Михаила, бодро стоящего у окна.
Михаил как раз аккуратно поливал свои всходы из старой кружки.
Так, огород, буднично бросил он. Хочешь, на суп подрежу? Свой, не базарный!
И в тот вечер Валя задержалась дольше обычного за чаем, за разговорами. Михаил, вместо того чтобы жаловаться, рассказал ей, как каждый день учится покорять новую ступеньку в подъезде.
Осознал он: чудеса не всегда с портретом доктора Преображенского и сценарием Врача по вызову. Иногда они в ржавом ключе, косяке, пенсии и обычной лестнице.
Боль, потери и паспорт никто не отменял. Но и с этим можно выживать не ради войны, а чтобы выигрывать маленькие, частные победы за каждый прожитый день.
И вдруг оказалось: как только перестаёшь вздыхать по золотым эскалаторам судьбы и замечаешь свой бетонный подъезд, любая ступень даётся чуть легче. Главное не вверх а не сдаваться.
А на подоконнике густо зеленел свой, персональный огород. Самый лучший в мире, без конкурса на урожайность.
