Дочь угасала, мать цвела
Осень выдалась в Мариуполе суровая, злая. Дождь барабанил по окнам амбулатории с самого утра, будто хотел в тепло. Я сижу, карточки перебираю, а на душе тревога, будто мышь на сердце грызёт. Всё вроде спокойно, никто тяжко не болеет, а опасение не отпускает как туман перед грозой.
И вот дверь скрипнула, тяжело так. На пороге стояла Вера Данилова. Ах, Верочка… Женщине пятьдесят с небольшим, а вид словно цветок в морозу. Серый платок съехал, пальто висит на плечах, как мешок, под глазами тени хоть сажей мазал. А руки… красные, опухшие от ледяной воды, дрожат, пуговицу теребят.
Петровна, едва слышно, голос сиплый, будто ветер из степи. Дай каких-нибудь капель. Сердце так бьётся, аж горло сотрясает. И маме маме бы корвалолу. Опять приступ, всю ночь не спали.
Я посмотрела поверх очков, внутри похолодело. Не жилец она, думаю. Стоит передо мной человек, а живого в ней капля в пересохшем кувшине.
Вера, садись, говорю, тонометр беру. Что ж ты себя изводишь, родная? Лица на тебе нет.
Некогда, Петровна, Вера даже не присела, к косяку прислонилась. Мама одна, вдруг воды захочет, вдруг давление. Я бегу. Ты только дай лекарства.
Я дала ей пузырёк, она ухватила его, пальцы не сгибаются, и сразу за дверь. Только холодный ветер по полу пролетел. Смотрю я в окно, как она по грязи, согнувшись, идёт к своему дому, думаю: «Господи, за что ты ей такую судьбу?». Не мать у неё, а камень на шее.
Зинаида Николаевна, её мать, была в молодости женщина видная, громкая. Сорок лет секретарём в сельсовете просидела, командовать обожала. А как на пенсию, сразу слегла.
Ноги не держат, заявляет. Сердце останавливается!
Десять лет лежит. Десять лет Вера около неё вьюнком.
На следующий день я не вытерпела, оделась по погоде и пошла к ним. Вроде как с визитом. Захожу чистота, коврики чистые, и запах не больничный, нет, а домашний пироги да тушёная капуста.
Зинаида на кровати возвышается, словно воевода. Подушек гора, лицо розовое, гладкое ни морщины, глаза блестят, цепкие.
Петровна, басит она. Зашла всё-таки? А то от этой неумехи, кивает в сторону кухни, не дождёшься помощи. Скажу: «Верка, у меня в груди печёт», а она мне: «Мама, я корову додою». Корова ей милее мать!
А Вера в это время таскает ведро с водой, тяжёлое, эмалированное. Ноги дрожат, спина колесом. Ставит ведро, встает на колени, начинает пол тереть. Молчит. Только вздох слышно, свистящий.
Зинаида, строго говорю, пожалела бы дочь. Она прозрачная стала.
Жалеть?! Зинаида аж подушки поправила. А меня кто пожалел? Я её вырастила, ночей не спала, теперь и воды попросить нельзя? Это мой крест, Петровна! Болезнь проклятая. Она дочь, долг её.
Смотрю сил в Зинаиде хватает на троих мужиков. Болезнь её любовь к себе, без счёта. Жизни из Веры тянет, как паук из мухи. Так уверена, что и другие верят.
А Вера не поднимает глаз, тряпкой по полу водит. Шорк-шорк. Шорк-шорк. Этот звук у меня в ушах звук безысходности.
Прошёл месяц. Зима на горизонте, первый снег повалил, колючий, сердитый.
Сижу вечером, чай пью с бубликами, вдруг стук в окно, что аж стекло звенит.
Открываю соседский мальчишка, Петька.
Петровна! Скорее! Тётя Вера у колодца упала! Не встаёт!
Как я бежала не помню. Старые ноги сами несли. Прибежала. Вера лежит на морозной земле, ведра рядом, вода разлилась, ледком схватилась. Лицо бледное, губы синие.
С мужиками занесли её в дом.
Зинаида кричит из спальни:
Что за шум?! Верка! Где ты шляешься?! У меня грелка остыла!
Я к Вере наклонилась, пульс тонкая нитка. Скорую вызвали, увезли её в областную больницу. Инфаркт, обширный.
Зинаида осталась одна.
Захожу к ней, глаза хлопает.
Где Верка? Кто утку вынесет? Кто кашу сварит?
Вера в больнице, говорю резко. Довела ты её, Зинаида. Помирает.
Врёшь! взвизгнула. Специально! Сбежать хочет! Мать бросить!
Гадко стало, плюнула бы, да клятва не велит. Дала воды, таблетку, ушла. Думаю: как жить будет?
Но судьба показала характер. На следующий день автобус из Киева пришёл, и из него вышла Надя внучка Зинаиды, дочь Веры.
Надю в селе не любили. Уехала в столицу десять лет назад, после школы ни разу не приезжала. Говорили гордая, носом водит. Вера плакала тихонько, письма писала, ответа не было.
Вот она в кожаной куртке, стрижка короткая, взгляд жёсткий, прямой. Не похожа ни на мать, ни на бабушку.
Зашла ко мне сначала.
Как мама? спрашивает сухо.
Плоха мама. В реанимации. Врачи говорят истощение организма, ресурс исчерпан.
Надя губы поджала, скула заиграла.
Понятно. Я к бабушке.
Что там происходило всё село гадало. Через день иду мимо их дома крик. Зинаида голосит. Думаю, старушку убивают. Забегаю.
Картина: Зинаида на кровати, красная, руками машет. Перед ней Надя спокойная, как скала. В руках тарелка супа.
Есть не буду! орёт бабка. Несолёное! Холодное! Вера подавала горяченькое! Где моя дочь?!
Дочь в больнице из-за тебя, говорит Надя ровно. А я не Вера. Солить не буду. Не хочешь не ешь. Проголодаешься съешь.
Ставит тарелку на тумбу и уходит.
Воды! кричит Зинаида. Подай воды, изверг! Умираю!
Надя на пороге остановилась, повернулась:
Вон графин, вон стакан. Руки есть пей.
Я думала, Зинаиду хватит удар. Десять лет сама стакан не брала!
Петровна! увидела меня. Будь свидетелем! Она меня голодом морит!
Надя смотрит на меня серыми глазами, а в них боль плакать хочется. Это не жестокость, бабушки, это хирургия. Она резала по живому, чтобы гной выпустить.
Две недели Надя бабку тренировала жёстко:
Утку выносить не буду вот кресло-туалет. Сидишь пересаживайся.
Постель менять? Сама. Руки есть.
Орать дверь закрою, уйду.
Село гудело: «Изведёт старуху!» А я молчала, видела Зинаида ожила!
Сначала злость, потом ложкой сама начала ворочать. Надя воду не подаёт сама бабка встала, кряхтя, до стола дошла.
Через месяц Веру выписали.
Надя привезла её на такси. Вера ещё бледная, но не прозрачная. Идёт, с дочкой держится, боится в дом заходить думает, опять начнётся.
Заходят в комнате пусто, кровать заправлена.
Вера аж за сердце схватилась:
Умерла?
Нет, смеётся Надя. На кухне она.
Проходят сидит Зинаида Николаевна за столом, картошку чистит, сама! Увидела Веру нож отложила.
Пауза. Тик-так часы на стене.
Вера к косяку, слёзы катятся.
Мама ты встала
Зинаида посмотрела на дочку, на внучку. Взгляд растерянный, будто проснулась.
Встанешь тут, буркнула, без яда. С этой жандармом.
И тихо добавила:
Садись, Верка. Картошка стынет.
Смотрю я молодые и старые. Думаю: сколько сил тратят люди на игры в больных и несчастных. А жизнь одна, не черновик. Иногда надо не подушку подправлять, а вытащить её.
Зима прошла, грязный снег унёс старую жизнь.
Настал май в Мариуполе такой май! Воздух сладкий от сирени, вечера синие, соловьи душу выворачивают.
Иду мимо дома Даниловых. Калитка новая, красная. В палисаднике Верина гордость: тюльпаны огнём горят.
Во дворе стол накрыт. Самовар блестит в закатных лучах.
Сидят трое.
Зинаида в кресле-каталке (далеко всё равно тяжело), но чашку держит, пряник макает. Платок с золотом.
Надя смеётся, ноутбук на коленях работает теперь отсюда, из родного дома.
Вера по саду ходит не бегает, а именно ходит. Медленно. Трогает ветку яблони, нюхает белый цвет. Лицо спокойное, светлое. Морщинки остались, но глаза живые.
Увидела меня Вера, машет:
Петровна! Заходите на чай! Варенье из крыжовника открыли, ваше любимое!
Я калитку открыла знакомо, как дома. Сажусь. Чай горячий, крепкий.
Знаешь, Петровна, говорит Зинаида, глядя в закат, я думала, что любовь это когда за тобой ухаживают. А любовь это когда не дают опустить руки, заставляют жить.
Вера подошла, обняла. Надя руку бабушки накрыла.
Мы молчим, только сверчок за печкой скрипку настраивает, где-то корова мычит стадо идёт. Хорошо-то, Господи. Спокойно. Верится всё будет хорошо.
Смотрю на родную амбулаторию, на грязные дороги, на домики с резными наличниками, думаю: нет места лучше, чем родная деревня, когда в домах мир и лад. Здесь и воздух лечит, и земля силы даёт, если только в сердце злобу выполоть, словно сорняк.
