Ты считаешь, что ребёнок сделает меня одной из вас? произнесла Маргарита Витко тем дождливым полденьем, когда я стоял в прихожей своего дома в Подолье, держась одной рукой за перила, а другой за растущий живот. В тот момент в нашем доме в Киеве почти царила тишина, лишь капли дождя стучали по высоким стеклам, будто тихий шёпот старых стен.
Через несколько недель должна была появиться наша дочь, и я ожидал, что в эти недели всё будет спокойно. Юлий находился в Ливове всю неделю, а я провёл утро в детской, складывая крошечные белые комбинезоны и пытаясь убедить себя, что визит её матери будет недолгим.
Но Маргарита пришла не с миром.
Она стояла у лестницы в бледном кашемировом пальто, жемчужины блестели на её шее, а серебристобелые волосы аккуратно зафиксированы заколками. В одной руке она сжимала перчатки, в другой бокал, который поднимала к губам, хотя я знал, что в нём нет воды.
Ты прекрасно сыграла свою роль, Зоя, сказала она, делая медленный шаг ко мне. Скромная девица, нежный архитектор, женщина, которой ничто не нужно от моего сына.
Её взгляд опустился к моему животу.
А теперь смотри: ребёнок, имя, постоянное место в семье, к которой ты никогда не принадлежала.
Мои ноги были уставшими, спина ноет, и я уже не нашёл сил притворяться, что её слова меня не ранят.
Это дочь Юлия, прошептал я почти беззвучно. Она ваша внучка.
Маргарита улыбнулась, но в улыбке не было тепла.
Она твоя гарантия, прошептала она. Твой способ держаться.
Позади неё стояла Роза, наша домработница, замершая у столовой с серебряным подносом в руках. За годы она видела слишком многое: холодные ужины, тихие оскорбления, когда Юлий был в отъезде, приглашения, адресованные всем, кроме меня.
Я всё время умолял её молчать.
Я полагал, что молчание спасёт Юлия. Я думал, что если выдержу достаточное время, в нашем доме останется мир.
Но в тот полдень мир уже ушёл.
Я хочу, чтобы ты ушла до утра, произнесла Маргарита. Ты не отобьёшь то, что построили поколения Витко.
Глотка сжалась.
Этот дом тоже мой.
Впервые её безупречное лицо изменилось. Элегантная маска треснула, и под ней показалось чтото сырое и отчаянное.
Я отступил к лестнице, ища расстояния и воздуха.
Маргарита сделала шаг вперёд и слегка поймала край моей рубашки.
Не сильно, но достаточно, чтобы остановить меня.
Роза вздохнула, и поднос дрогнул в её руках.
Миссис Витко, прошептала она. Пожалуйста.
Маргарита не смотрела на неё. Её глаза, холодные и блестящие, оставались на мне, как будто она ждала годы, чтобы произнести каждое суровое слово вслух.
Ты не представляешь, что значит принадлежать к этой семье, прошептала она.
Я поднял подбородок, хотя голос дрожал.
Может, принадлежность не о кровных узах, сказал я. А о том, как мы относимся к стоящим перед нами людям.
На мгновение коридор застыл.
Лицо Маргариты побледнело.
Не от того, что она сожалела о сказанном, а потому, что ктото наконец услышал её слова.
Тогда распахнулись входные двери.
Дождь завалил вестибюль.
Юлий стоял в мокром плаще, у ног его лежала чемоданкожанка. Его лицо изменилось, когда глаза то скользнули к испуганному выражению Розы, то к руке Маргариты, всё ещё держащей мою рубашку, и, наконец, к мне, стоящему тихо у лестницы.
Он посмотрел на мать.
Никто не произнёс ни слова.
Дождь шептал за его спиной. Старая киевская вилла, как будто, задержала дыхание.
И в этой тишине каждое из обманов, которые Маргарита когдалибо говорила Юлию, начало рушиться, словно осыпающиеся кирпичи старого камина, а в памяти отзвучало гулкое «ну и дело», будто бы судьба сама произнесла: так было и так будет помнить потомство.
