Когда Веронике было два года, она жила в харьковском доме малютки. Я приехала туда фотографировать детей. Мне доверили самых сложных по устройству. Я зашла в их группу и увидела девочку с мрачным, перекошенным, будто бы старческим лицом. «Ну и страшненький ребенок», мелькнула у меня мысль. Но потом я стала ее фотографировать. И увидела настоящую Веронику. За этой застывшей маской уныния вдруг ожила она сама.
Поймать взгляд депривированного малыша задача не из легких. Но эта странная малышка смотрела прямо в объектив. Не отрываясь ни на секунду.
И вдруг я увидела её душу. Одинокую по-настоящему одинокую, бесконечно страдающую. Не надежду даже, а просто первое за ее жизнь мгновение, когда кто-то на нее смотрит. Замечает не тело, а отвергнутую и всё понимающую душу. Такую, как и у меня. А потом она отвела взгляд, и я увидела скупые детские слезы.
Я спросила воспитательницу: «Расскажите мне про Веронику, мне надо будет писать текст». «Что тут рассказывать?» пожала плечами воспитательница. «Что она умеет, говорит, играет?» уточнила я. «А она ничего не умеет. И молчит все время. Только сидит в шпагате на полу и раскачивается, при этом ноет. Все, нечего больше о ней говорить. Она никакая».
За два месяца до этой встречи у нас умерла младшая дочь.
Вся наша светлая жизнь разбилась, как при столкновении на полном ходу с бетонной стеной, ее больше не существовало. А мы существовали. Мы продолжали ходить, говорить, есть, изо всех сил прятали от старших детей свою отчаянную тоску, чтобы не напугать их, чтобы дать им хоть тень надежды, которой сами были лишены. Я думала: «Неужели меня еще что-то сможет когда-нибудь порадовать?» Ехала в машине на съемку и плакала потом вытирала лицо снегом, выходила из-за руля и шла к двери, делая вид, что со мной все нормально. Разговаривала ровным, бодрым голосом, улыбалась. Всё это было понарошку.
Я не хотела никаких детей взамен, просто хотела выжить. И тут эта Вероника со своим отчаянием и одиночеством. Неужели я за годы в проекте не видела сотни чужих трагедий, пусть даже детских? Видела. Но это одиночество пробрало меня до костей, подобрало ключ к моему собственному сердцу
Дома я сказала мужу: «Игорь, я даже не знаю, как об этом с тобой говорить Я снимала сегодня одну девочку. Всё понимаю, честно, но не могу выбросить её из головы посмотри на нее, может нам стоит задуматься?» Игорь ответил: «Ты соображаешь, что ты не в себе? Какие еще девочки? Мы сами еле держимся на ногах».
«Да, я не в себе. Но, кажется, обратно уже не вернусь. Надо учиться жить, как есть».
Мы приехали в ту харьковскую детскую больницу еще раз. Смотреть на Веронику. Воспитательница подвела ее. Кроха, с тем же необычным личиком, с трудом передвигалась странной походкой будто краб. А под носом зеленела засохшая полоска от насморка. Я подумала: «Господи, какая же страшненькая. Прямо неудавшийся человечек Что я в ней увидела?».
Вероника потрогала игрушку, которую мы принесли, шлёпнулась на пол, расставила ножки и начала качаться туда-сюда, быстро, с какой-то напряженной решимостью, доставая лбом до пола.
Тут главный врач, наблюдая сзади, произнесла:
«Людмила Васильевна, вы понимаете, что это глубокая задержка и полная умственная отсталость. У неё нет никаких физических и ментальных перспектив. Мы уже передали документы в органы соцзащиты. Уже семь отказов от нее. Она ничего не умеет и не делает, сидит на полу и раскачивается мы даже зовём ее уже просто Шпагатница. Знаете, я уважаю вас с мужем, но подумайте еще раз вашему здоровому семейству это зачем?»
И тут мой муж, в глаза которому я боялась взглянуть, вдруг сказал: «Знаете, а нам девочка нравится. Мы ее возьмем».
Я потом расспрашивала его: «Зачем ты это сказал? Ведь ты сам был против». Игорь лишь сказал: «Я понял, что её надо спасать. И кроме нас не спасёт никто».
Мы усыновили Веронику, оставив детский дом в легком ступоре.
Вероника была в очень тяжелой депрессии. Она не доверяла миру, он казался жестоким и предательским. Он не замечал и не принимал её весь короткий срок её жизни, ничем не радовал, не отвечал лаской. Она не умела просить, не умела играть, все ломала и рвала, всего пугалась, раскачивалась часами либо заходилась в истерике до одышки. Ела она только детское пюре. С трудом ходила, боялась воды, умывальника, папы, лифта, ветра, машины
Боль во мне рыдала, как и Вероника снаружи. Я на себе испытала, почему не советуют брать ребенка в тяжёлой личной утрате не на что взять силы, всё уходит на то, чтобы удержаться самой. А для ребенка их нужно вдвое, втрое больше. Где взять? Я черпала их как могла из нашей общей беды.
Я твердила себе: «Мое горе ничто по сравнению с тем, что переживает этот малыш. Я потеряла дочь, но у меня остались сын, другая дочь, муж, мама, друзья, любимое дело, дом. У Вероники никогда не было ничего. Совсем ничего. Ей в сто раз тяжелее».
Знаете, кем оказалась эта худенькая, мрачная, всегда ноющая маленькая девочка, которую мы приняли едва ли не в состоянии измененного сознания? Она оказалась нашей чудесной Вероничкой. Легко сказка сказывается, да не быстро дело делается… Мы вместе уже девять лет.
Вероника стала такой, как и должна быть по плану Всевышнего легкой, веселой, озорной, доброй, отзывчивой, нежной, ранимой и очень терпимой к нам, хорошенькой девочкой. Она учится в обычной школе в логопедическом классе. Она, представьте себе, занимается дайвингом! Дайвингом!
Она рассказывает: «Мама, в этот раз смогла научиться дышать под водой и сама менять загубник» В такие моменты я не могу сдержать слез.
Сейчас Вероника в дайвинг-лагере в Крыму. Она впервые летела туда самолётом, ей 11. Она звонит мне и звонко щебечет: «Мама, тут очень красиво, мы купались, но был штиль и море стало холодным! Зато гидрокостюмы подвозят завтра будем погружаться! На ужин была рыба, мы скормили её местным кошкам: их тут куча, а ты ведь знаешь я рыбу не люблю! Но пюре ела. Мы ходили на гору, прошли 13 километров ноги чуть не отвалились! Тут красивые деревья, как из Красной книги! Я сразу подружилась с девочками, они замечательные! И еще я купила крекеры на те гривны, что ты мне дала, и всем угощала. Мы качаемся в гамаке Я скучаю по тебе!»
Потому что мы спасли её. И, спасая ее, сами выбрались из своей беды. Вместе, на этом плотике. И иногда жизнь проверяет: насколько мы готовы подарить надежду не только себе, но и тем, кого все остальные забыли.
