Когда Марии было два года, она жила в детском доме на окраине Киева. Я тогда приехала делать фотосессию сиротам. Мне доверили самых сложных детей, которых трудно устроить в семьи.
В тот день я зашла в группу малышей и увидела Марину девочку с мрачным, перекошенным, почти старческим лицом. «Какой некрасивый ребенок», мелькнула у меня мысль. А потом я стала фотографировать её и вдруг увидела настоящую Марину, сквозь неподвижную унылую маску. Она ожила в объективе.
Поймать взгляд депривированного ребёнка отдельное испытание. Но этот необычный ребёнок смотрел прямо в объектив. Не отрываясь.
И в какой-то момент я увидела её душу. Одинокую, бесконечно потерянную, страдающую. Не было в ней ни ожидания, ни надежды просто первый миг в её жизни, когда её действительно заметили. Заметили сердце чужое, всё понимающее, такое же, как у меня. Потом Марина отвела взгляд, наполненный слезами.
Я попросила воспитательницу:
Расскажите мне про Марину, мне нужно написать текст.
А что рассказывать? равнодушно ответила воспитательница.
Ну, может быть, что умеет, что говорит?
Ничего не умеет и не говорит. Только сидит в шпагате и раскачивается до пола. И скулит, когда раскачивается. Она никакая, про неё и рассказывать нечего.
Всего два месяца назад у нас умерла младшая дочь.
Наша прекрасная жизнь разбилась об каменную стену и исчезла. Мы остались. Жили будто на автопилоте, в жизни «после». Старались сдерживаться при детях, чтобы не испугать, чтобы дать остаток надежды, которой в себе почти не находили. Я думала: «Смогу ли я ещё когда-нибудь чему-то порадоваться?» Я ехала на съёмку и плакала в машине. Потом выходила, вытирала лицо снегом, натягивала маску обычного человека. Говорила ровным голосом и улыбалась понарошку.
Я не собиралась брать ребёнка «в обмен». Я просто хотела выжить. А тут Марина с её одиночеством, её отчаянием. Да, я видела сотни детских одиночеств за год проекта. Но это одиночество было особенным, словно подобравшим ключ к моему разбитому сердцу
Дома я робко сказала мужу:
Не знаю, как с тобой об этом говорить. Тут снимала одну девочку не выходит из головы Андрюша, может, всё-таки подумаем о ней?
Андрей посмотрел на меня:
Ты не осознаёшь, в каком мы состоянии? Какие ещё дети? Мы сами с трудом дышим.
Да, да, сказала я, я это понимаю Наверное, уже никогда не стану прежней. Надо учиться жить как есть.
Мы поехали в детский дом. Посмотреть на Марину. Воспитательница привела её в коридор крохотная, с тем же странным, обиженным лицом, перебирает ножками, словно боком, будто краб. Под носом зелёная подсыхающая дорожка Боже, какая же она страшненькая, подумала я вновь. Это не ребёнок, а неудачная заготовка человека. Господи, что я в ней нашла?
Марина осторожно потрогала принесённую игрушку, упала на пол, раздвинула ножки и начала раскачиваться быстро и энергично, касаясь лбом пола.
На этом фоне главврач уверенно вещала:
Лариса Александровна, это ребёнок даже не с лёгкой умственной отсталостью! Это глубокая умственная отсталость, необучаемая! Мы будем оформлять ей СОБЕС. Вы поймите: за два года семь отказов, никто не взял. Она ничего не умеет, ничего не делает для своего возраста, только сидит в шпагате и раскачивается. Мы её Волоцковой зовём
И тут мой муж, на которого я боялась смотреть, вдруг сказал:
Знаете, а нам Марина нравится. Мы её возьмём.
Я потом переспрашивала:
Зачем ты это сказал? Ты ведь не хотел?
Андрей ответил:
Я понял, что её нужно спасать. И больше никто этого не сделает, кроме нас.
Мы удочерили Марину, оставив персонал в скрытом недоумении.
Первые месяцы дома Марина была в глубокой депрессии. Не верила миру мир был опасен, предательски равнодушен. Все два года её не замечали и не любили. Она не влияла на реальность: не умела просить, не умела играть. Всё рвала, ломала и раскачивалась в истерике, пока не начинала задыхаться. Ела только пюре. Еле ходила, боялась воды, горшка, папы, лифта, ветра, машин
Внутри меня выла моя потеря, снаружи выла Марина. Я теперь понимаю, почему не советуют брать ребёнка на горе. У тебя нет сил: все уходят на то, чтобы не развалиться самой. А ребёнку нужно очень много сил. Я брала их из нашей беды.
Я говорила себе: «Как мало твоё горе по сравнению с этой несчастной девочкой. Ты потеряла дочь, но у тебя есть сын, ещё дочь, муж, мама, друзья, любимая работа, дом. У Марины не было ничего. Её боль больше».
Знаете, кем оказалась эта тщедушная, мрачная, сломанная, ноющая, депрессивная малышка, которую мы тогда забрали в семью, находясь на грани?
Оказалась она нашей удивительной дочерью Машенькой.
Сказка быстро сказывается, да не быстро делается Прошло уже девять лет дома.
Марина выросла такой, какой она должна была быть задуманной Богом лёгкой, весёлой, кокетливой, доброй, нежной, ранимой, щедрой к окружающим, милой девочкой. Она учится в обычной школе в логопедическом классе. Занимается дайвингом. Дайвингом!
Мама, у меня на этом погружении получилось продышаться и поменять загубник прямо под водой Марина рассказывает. Я слушаю и плачу.
Сейчас Марина в дайвинг-лагере под Одессой. Она улетела туда на самолёте. Ей одиннадцать. Она звонит мне и щебечет:
Мам, тут так красиво, мы купались, правда был шторм, и море стало очень холодное! Но уже теплеет, привезли наши гидрики, завтра будем нырять! На ужин была рыба мы накормили ей кошек, ты ведь знаешь, я не люблю рыбу! Зато ела пюре. Мы гуляли в горы аж 13 километров прошли, ноги отвалились! Тут такие красивые деревья, их даже в Красную книгу занесли! Я познакомилась с хорошими девочками! И ещё купила крекеры на те гривны, что ты дала. Мы угощаем друг друга. Качаемся в гамаке Я скучаю!
Потому что мы её спасли. А вместе с ней спаслись и сами. Вместе, на этом плотуЯ отключаю телефон, и в наступившей тишине долго сижу у окна, смотрю на летний закат. Девочка, которую никто не хотел и не ждал, теперь летает под водой, дарит своё тепло другим детям, носит в душе не одиночество, а хрупкое, неуловимое счастье быть любимой. Я понимаю: то место, где было когда-то только горе, теперь занято любовью.
Марина растёт, а вместе с ней меняемся и мы учимся радоваться мелочам, быть внимательнее к чужой боли, сильнее любить друг друга. Каждый вечер я благодарю Бога за то, что тогда, в дне самого чёрного отчаяния, нашла силы увидеть Марину и позволила ей увидеть меня. Пусть жизнь не даёт гарантий, но иногда, усыновив одинокое сердце, ты исцеляешь свои раненыe.
Мы спасли друг друга. И этим спасением наполнили наш дом смехом, объятиями и маленькими женскими секретами. Всё то, что оказалось сильнее одиночества, страхов и боли. Всё то, ради чего стоит жить.
