Когда Варе было два года, она жила в доме ребёнка на окраине Киева. Сейчас я приезжаю туда снимать для фонда мне всегда дают самых сложных детей, у которых на устройство почти нет шансов.
Я захожу в группу, и вижу девочку с угрюмым, перекошенным, странно «взрослым» лицом. «Какая невзрачная девочка», мелькает у меня мысль. Но я начинаю снимать, и вдруг сквозь её непроницаемую маску вижу что-то иное. Она оживает.
Поймать взгляд депривированного ребёнка задача почти невозможная. Но это необычное дитя смотрит в объектив прямо, не отрываясь ни на секунду. И вдруг я вижу её душу одинокую, отчаянно страдающую. Даже не надежду, а первый, возможно, в её жизни миг, когда кто-то замечает её настоящую не тело, не диагноз. Замечает душу отвергнутую, всё понимающую. Такую же, как и у меня. Потом она отводит глаза, и я вижу, как наполняются они слезами.
Я прошу воспитателя: «Расскажите мне про Варю, мне надо текст для фонда написать». «А что рассказывать?» пожимает плечами воспитательница. «Ну, что она может, говорит что-то?» «Да ничего она не может. Не говорит, не играет. Только сидит на шпагате и раскачивается до пола. При этом стонет по-своему. О ней особо и нечего рассказывать. Она никакая».
Два месяца назад у нас умерла младшая дочь.
Наша полная счастья жизнь вмиг врезалась в гранитную стену и разбилась на осколки. А мы продолжали жить вернее, существовать. В том самом «после» когда всё стало другим. Ходили, ели, делали вид перед нашими детьми, что всё в порядке. И делали это для них чтобы не напугать. Чтобы подарить хоть крохотный островок надежды, которой сами едва держались. Иногда я думала: «Смогу ли я когда-нибудь снова чему-то радоваться?» По пути на съёмки, в машине, я плакала, потом вытирала лицо холодным воздухом, и, как актёр, примеряла на себя улыбку для «обычной жизни». Всё было понарошку
Я не хотела брать никакого ребёнка взамен. Просто хотелось выжить. И тут эта Варя со своим одиночеством. Будто я не видела тысячи детских одиноких взглядов за всё время работы, будто это одиночество оказалось рассчитано именно на меня идеально попало в щель моего разбитого сердца.
Дома я робко говорю мужу: «Не знаю, как об этом заговорить Я снимала одну девочку, и не могу перестать о ней думать. Может, нам стоит хотя бы попытаться» Андрей смотрит на меня с удивлением: «Ты вообще в каком сейчас состоянии? Какие девочки? Мы и так еле дышим!»
«Я знаю. Но, наверное, я уже и не буду прежней. Надо учиться жить как есть».
Мы поехали в дом ребёнка, чтобы посмотреть на Варю. Воспитательница приводила её за руку маленькая, худенькая, с тем же перекошенным личиком. Еле движется, почти крабиком боком. Под носом зелёная дорожка, заклеенная салфеткой. Боже, какая она страшненькая, думаю я Просто какой-то неудачный человечек. Господи, что я вообще в ней увидела?
Варя берёт принесённую игрушку, сразу плюхается на пол, разводит ноги, начинает раскачиваться до пола остервенело и быстро, задевая лбом доски.
А тем временем главный врач, глядя на её раскачивания, уверенно заявляет:
«Лада Борисовна, здесь у ребёнка даже не слабая задержка! Здесь глубокая умственная отсталость! Никаких перспектив. Мы уже готовим документы в СОБЕС, понимаете? Это необучаемый очень тяжёлый случай. Я вас уважаю но, правда, это СОБЕС! От неё уже семь семей отказались. Она не умеет и не делает ничего, что положено ребёнку по возрасту. Только сидит на шпагате и качается. Мы её тут Воложковой зовём»
В этот момент Андрей, на которого я боялась даже взглянуть, вдруг говорит: «Знаете, а нам девочка нравится. Мы её возьмём».
Потом я у него спрашивала: «Почему ты так сказал? Ты ведь был против?» «Я понял, что её надо спасать. И никто, кроме нас, не спасёт».
Мы удочерили Варю, оставив сотрудников дома ребёнка в полном недоумении.
Варя была в глубочайшей депрессии. Она не доверяла этому миру для неё он был страшным и предательским. Два года ни капли внимания. Не умела просить, не умела играть, всё ломала и рвала. Следовала истерикам до одышки. Ела только детское пюре. Боялась воды, горшка, папы, лифта, ветра, машины
Внутри меня выла моя беда. А снаружи выла Варя. Теперь я понимаю, почему не рекомендуют брать ребёнка на фоне тяжёлой утраты не хватает сил даже на себя. А на ребёнка этих сил надо в два, в десять раз больше. Их неоткуда взять я брала их из своего горя.
Я всё время напоминала себе: моё горе по сравнению с этим ребёнком ничтожно. Да, у меня погибла дочь Но у меня остались сын и дочка, муж, мама, друзья, работа и дом. А у Вари не было ничего и никогда ни семьи, ни поддержки. Ей неизмеримо труднее.
И знаете, что оказалось внутри вот этого тщедушного и угрюмого создания, которое мы взяли в семью почти машинально, в какой-то другой реальности? Внутри оказалась наша чудесная дочка Варюшка.
Сказка быстро рассказывается, да не быстро сбывается Время летит, и уже прошло девять лет, как Варя дома.
Варя стала собой такой, какой её задумал Бог: весёлой и воздушной, кокетливой и доброй, открытой и ласковой, ранимой, но всё равно терпимой к нашим ошибкам, симпатичной девочкой. Учится в обычной школе, в логопедическом классе, занимается дайвингом представляете, дайвингом!
Она говорит: «Мама, в этот раз под водой сразу получилось продышаться и поменять загубник прямо как взрослые!» Я слышу это и плачу от счастья.
Сейчас Варя в дайвинг-лагере в Крыму. Она улетела туда на самолёте. Ей уже 11 лет. Звонит мне счастливо: «Мама, тут так красиво! Мы купались правда, был шторм, и море вдруг стало ледяное! Но уже теплеет, гидрокостюмы привезли, завтра снова будут погружения! На ужин давали рыбу, мы её скормили кошкам, тут столько котов ты же знаешь, я рыбу не люблю! Зато ела пюре. Мы взбирались на гору 13 километров, чуть ноги не отвалилась Тут всё такое красивое, есть даже деревья из Красной Книги! Я подружилась с чудесными девочками. Купила крекеров на те гривны, что ты мне дала, всех угощала. Раскачиваемся на гамаках Я скучаю!»
Ведь мы её спасли. И себя тоже. Вместе, на этом плотуЯ слушаю её, и сердце моё сжимается и раскрывается вновь от благодарности к этому миру, который всё-таки умеет творить чудеса. Варя смеётся в трубку, ветер с моря шумит на заднем плане, и в этом смехе столько жизни, света и будущего, что я ощущаю, как залечилось что-то во мне самом недоступное словам.
Я не знаю, кем она станет, когда вырастет. Никто не может этого знать. Но каждое её новое утро уже победа. Каждая улыбка и шутка, первая подводная трель, крепко-обнятый друг, пересказанный ей анекдот всё это подтверждение: любое одиночество рано или поздно находит отклик, если ему дать шанс.
Я кладу трубку, смотрю в окно за ним лето, солнце, ветер гонит облака. Мне вдруг очень ясно: любовь единственный смысл, ради которого стоит продолжать. Любовь, которая не боится ни чужого горя, ни грубых докторских прогнозов, ни разбитого сердца. Просто идёт и спасает.
Так маленькая Варя спасла нас всех.
