Старик тяжело опустился на холодную скамейку в парке возле старого клуба. Дрожащие руки сжимали потрёпанные перчатки, а взгляд беспокойно скользил по лицам прохожих, словно искал кого-то. Вдруг мимо прошла невысокая пожилая женщина с аккуратной седой косой и сумкой через плечо. Увидев её, он приподнялся и тихо позвал:
— Глаша… Глафира Семёновна… Подожди минуту.
Женщина остановилась, прищурилась и, узнав в морщинистом лице знакомые черты, сжала губы:
— Ну и дела… Как ты тут оказался, Седов?
— Я… хотел поговорить. Попросить прощения. Объясниться.
— Объясниться? — голос Глафиры дрогнул. — Через сорок лет? Думаешь, я забыла?
— Я просто хочу… чтобы она… услышала. Хоть и не простит. Я понимаю. Просто… перед смертью хочется хоть раз увидеть свою дочь. Чтобы знала, что у неё был отец.
Глафира замолчала. Потом, сжав кулаки, прошептала:
— Я ей никогда не говорила, кто ты. Для неё ты — пустое место. Но если хочешь… реакция может быть любой.
— Я буду здесь завтра. Если она придёт… я дождусь.
Когда-то Николай Седов был первым парнем в рабочем посёлке под Тулой. Высокий, с живым взглядом и лукавой усмешкой, он красиво ухаживал за юной Глашей: встречал после смены, носил полевые цветы, ревновал рассказами о «ткачихах, что за ним хвостом ходят». Долго не поддавалась, но сломалась — и полюбила.
А потом всё разом рухнуло. Николай внезапно исчез. А через пару месяцев Глаша узнала — женился. На дочери местного кабатчика. Богатая, с домом от отца, с тёплым местом. Удобно. А она осталась одна. И вскоре поняла, что ждёт ребёнка.
Никому не сказала. Родила дочь — Любу — и жила дальше. Отец не появился. Не спросил ни разу. А она гордо несла своё материнство — без жалоб, без упрёков, просто оставаясь сильной.
У Николая жизнь не задалась. Жена оказалась бесплодной. Болела. В доме стояла тяжёлая тишина. Он бродил по улицам, высматривая в детских лицах знакомые черты. Кто-то из старых друзей проговорился — и Николай узнал: Люба его.
Но годы шли. Люба выросла, вышла замуж, родила сына. От свадьбы его даже не позвали. Злился, искал виноватых, но в конце всегда оставался один — сам себе мучитель.
На следующий день Глафира пришла. Не одна. Рядом шла женщина лет тридцати, стройная, с твёрдым взглядом. Люба.
Николай вскочил, будто помолодел. Глаза блестели. Он робко подошёл:
— Люба… Я… твой отец. Виноват. Не заслуживаю даже стоять рядом, но… спасибо, что пришла.
Люба молчала. Смотрела внимательно. В её глазах не было ненависти — только усталое понимание. Они пошли к ней.
Квартира была светлая, пахло пирогами. Николай сидел на краешке стула, пил чай и говорил чепуху, лишь бы скрыть неловкость. А Люба смотрела на него, как на человека, которого знала только по слухам.
— Если вам что-то нужно… деньги, лекарства, — вдруг сказала она, — скажите.
— Нет… спасибо, — он опустил глаза. — Я ведь за всю жизнь… ни копейки не дал.
В комнату вбежал мальчик — внук. Люба представила:
— Это твой внук. Дедушка Коля.
Мальчик что-то пробурчал и убежал к бабушке. Они вышли, остались вдвоём.
— Я… хочу оставить вам дом. В деревне. Небольшой, но крепкий.
— Спасибо, но он нам не нужен, — спокойно ответила Люба. — Не обижайтесь, но мы тут пристроились.
Николай понял. Встал, поблагодарил за чай, попросил фото внука. И ушёл. Муж Любы предложил подбросить до деревни. Всю дорогу Николай молчал, сжимая в руках фотографию. И плакал.
Вернувшись в старую избу под Ефремовом, он разжал ладонь и увидел на обороте надпись:
«Отцу. От Любы».
И только тогда он осознал, что, возможно, прощение уже началось. Вот только времени, чтобы это почувствовать, у него оставалось мало…
