РОДНАЯ НЕВЕСТКА
Мама, я женюсь на Людмиле. Через три месяца у нас будет малыш, сын, как гром среди бела дня, вываливает эту новость.
Во сне мне будто бы заранее всё стало известно: знакомство с Людмилой, её светлые русые волосы, но всё же сердце не отпускала тревога Людмиле едва стукнуло семнадцать. Жениху, Василию, вообще скоро в армию идти, на его щеках ещё роса юности не высохла, а они уже свадьбу затеяли, детскую коляску заказывают.
Со свадебным платьем у невесты морока была седьмой месяц живот выдаёт, всё смотрели, крутили, подрубали. На самой свадьбе вокруг столов крутятся берёзовые ветви, чёрствый хлеб превращается в золотые караваи, а на дворе вьюга, будто метёт заветные дороги молодым.
Молодожёны поселились в родительском доме Людмилы, а Василий каждую неделю являлся ко мне, будто за туманной ширмой, и запирался в комнате. Просил не тревожить, не шуметь, не тревожить магнитные поля его покоя. Внутри у меня всё билось, как шар в космической бутылке.
…Звоню Людмиле.
У вас с Васей всё хорошо?
Конечно, а что? спокойно тянет невестка, холодная, как январская прорубь.
Людмила, ты знаешь, где сейчас твой муж? догребаюсь, как могу, до истины.
Анна Павловна, займитесь лучше своими борщами, мы разберёмся и без вас, врезает она, и не в первый же раз.
Я молча кладу трубку, ноги подкашиваются, дыхание уходит в сугроб. Я человек мирный, поэтому отпускаю их отношения на волю ветра.
…Вот и родилась у них девочка Варенька. Имя мне было чуждо, я шептала внучке своё, русское Дуняша. Василия забрали в армию, и он служил где-то далеко, может, на Кольском полуострове, где вместо неба вечная ночь. Всё это время я навещала малышку, а Людмила расцветала с каждым днём, словно сирень в мае невозможная красавица. Я тревожилась: университет, искушения, а муж где-то в казарме.
Приходя к Людмиле, чувствовала, как её невидимый ледяной взгляд опускается на меня вручит мне коляску с Дуней, провожает глазами в окно, будто щука следит за мальком. Ни разу она меня не пригласила на чай, ни разу не сказала ласкового слова. Мне хотелось скорей уйти из этого дома, где лампы горят тускло, а чай всегда недовыпит.
…Василий вернулся из армии. Всё казалось мирно, даже сказочно: Дуняша смеётся, Людмила хлопочет, а Василий смотрит на жену с такой любовью, будто каждое её движение диво дивное. Лет пятнадцать сплошной идиллии.
Но вот Людмилу вдруг словно подменили. К ней зачастили кавалеры. Она не пряталась гуляла, летала, словно весенняя чайка. Василий молча терпел три года, любил, страдал, пробовал склеить треснувшую чашу семьи.
Людмила жалит мужа словами, смеётся в лицо, а я немею ни разу не посмела ей что-то сказать о морали. Я боялась Людмилу, того её взгляда, что оставляет на душе инея.
Сынок, что у вас происходит? пытаюсь услышать хоть каплю правды.
Не волнуйся, мама, всё станет на места, говорит мне Василий, глаза в лучах тусклого солнца.
Я чувствовала: сын носит в себе горе и тайну, сам перед собой виноват. Решаюсь на разговор с невесткой.
Людмила, можно тебя спросить? говорю тихо, чтобы не согнать метель на нас.
Анна Павловна, лучше спросите у вашего сына, чем он там занимается. Моя тётя все по полочкам разложила. Так вот: ваш сын мне изменял! Он первый начал, завелась Людмила.
Мне хочется спрятаться в мамино пальто, уйти в глухой лес. Василию ничего не говорю пусть река плывёт, куда укажет течение.
…Они развелись. Дуняша осталась с матерью. Василий пустился в круговорот женщин брюнетки, русоволосые, медовые шатенки… Каждый вечер в его сне появлялась новая гостья. А Людмила тут же вышла в другой брак. Василий приносит эту новость, плачет, как ребёнок под дождём.
Вскоре у сына новая любовь Жанна, ладная, ловкая, чуть старше его. Тут всё по-другому: условия, требования, квартира для её дочки, золотые серьги, счета в банке, жизнь, как в московском сериале… Василий растворился в этой Жанне, стелился у её ног, скучал, в глаза смотрел.
Жанна вела себя по-своему: сразу по имени и «ты», со мной на панибратстве, подарки дарит на Васины деньги, а я их в шкафу держу, не радуюсь. В улыбке её лукавство, слова пустая шелуха. Не любит она Василия. Просто нашла удобную добычу. Другое дело Людмила: хоть и кричала, но любила. А Жанна даже готовить не умеет: только полуфабрикаты из гастронома. Я ей говорю:
Может, суп сваришь Васе?
Анна, не учи барыню, отвечает, цедя слова.
У Жанны подруги всё в тусовке: сауна, кафе, бутики, весёлые пляски и слёзы по кругу, стоит только что-то пойти не по её. Она требует всегда «яичко уже очищенное». Думаю: что ж мой сын терпит её? Я считаю: встреча с Жанной нелепый сломанный сон.
Часто вспоминаю Людмилу хозяюшку, её холодец и пирожки, душевные торты. Зачем Василий не смог сберечь её? Сам виноват. Дуняша моя радость, балует меня, не забывает.
Людмила для меня родня, хоть и бывшая невестка. Теряешь узнаёшь цену. Жанна словно гостья с чужого праздника. Василию, по-моему, всё ещё снится Людмила, но дорога к ней уж снегом занесенаГоды шли. Я уже не ждала от жизни перемен только тихое счастье внуков, и чтобы сын чаще навещал. Как-то зимой звонит Дуняша:
Бабушка, приезжай к нам на вечер. Мама пироги печёт, помнишь, твои любимые с капустой?
Я долго искала в шкафу платок, дрожали руки будто снова в первый раз встречу Людмилу. Дом Людмилы встретил светом и теплом, Дуняша повела меня в кухню, где у плиты стояла она осунувшаяся, но родная, с чуть усталой улыбкой.
Проходите, Анна Павловна, сказала тихо. Присаживайтесь.
Пироги пахли детством и прощением. Мы ели молча, смеялись над рассказами Дуняши, вспоминали былое. Вдруг Людмила, не глядя мне в глаза, шепнула:
Вы не держите на меня зла? Я много вам чужого принесла.
Я взяла её руку:
Всё бывает, Люденька. Главное чтобы сердце было живое.
В тот вечер мы впервые по-настоящему стали друг другу близки не как невестка и свекровь, а как две женщины, которые столько раз прошли сквозь стужу и разлуку, и всё же сохранили в себе доброту.
Я вернулась домой лёгкой, словно скинула сотню зим. А потом стала чаще бывать у них. Дуняша росла, звонко смеялась, звала меня:
Бабушка, наш дом теперь и твой.
Василий однажды встретил меня у порога. Лицо усталое, но светлое.
Спасибо тебе, мама, только и сказал. Я поняла жизнь учит каждого по-своему, а счастье возвращается туда, где его ждут, где не судят, а принимают с любым прошлым.
И когда за окном вновь закружит метель, я буду знать: родная семья это не та, что по бумаге, а та, что вырастает между сердцами.
