Мама, слушай, тебе нужно присесть.
Полина шмякнулась на диван рядом с Виринеей, закинув ногу под себя, будто старалась как можно уютнее устроиться в этом вязком вечернем мареве. В глазах плясал странный блеск, такой, что Виринея оторвалась от книги и сняла очки с таким выражением дочь появлялась, наверное, только во сне или когда лет в тринадцать принесла с Петроградской олимпиады по русскому.
Я встретила мужчину. Совсем неожиданно, в столичной кофейне, завела Полина, захлебываясь, будто заговаривалась сама с собой, путалась в событиях: Мы сидели за соседними столиками, он заговорил первым, и мы болтали три часа, не замечая ни времени, ни шумного Невского за стеклом. Ну, это было как в бреду…
Полина тараторила, спотыкалась на деталях, перескакивала с конца на начало, запутывалась среди имен и описаний. Его звали Вадим, тридцать пять, рисует дома для богатых, шутит так, что у нее в животе заводятся бабочки, и вообще он первый, кто выслушивает до конца ее сны и не перебивает. За десять дней три свидания. В третьем были каменные мосты, дождь, отражения фонарей на волне, и они там, в глухой туманной дымке, гуляющие до самого утра, забыв про московские пробки и про работу.
Он понимает меня, как будто сам придумал, выдохнула Полина, глядя на свои узелки пальцев. Я только думаю что-то, а он уже подхватывает, будто мы всегда были знакомы, только забыли.
Виринея слушала ее чуть склонив голову, с задумчивым выражением, потом покачала головой не упрек, а какое-то изумление.
Ты светишься, дочка. Давно я не видела тебя такой живой какой-то…
И тут наступила вдруг пауза, невесомая, но плотная, как первый снег, когда-то среди ночи во дворах Архангельска. Слова Полины смолкли, она глядела вниз, на белое пятно ладони, и словно собралась с какими-то далекими мыслями.
Но…
Что ты «но», Полина? Виринея подалась вперед, вглядываясь в лицо дочери, будто выискивая там смысл сновидения.
Он женат.
Виринея резко опустилась на спинку дивана, молчала несколько мгновений, а у Полины за это короткое, но вечное молчание успело промелькнуть сожаление обо всех признаниях. Могло быть, сон бы закончился, но нет он продолжался, заставляя идти внутрь грозы.
Полина, ты разрушитель, сказала Виринея тихо, будто во сне голос становился ватным и приглушённым. Ты посягаешь на чужой дом чужого мужа.
Мама, он говорит, что не любит жену давно, его держит только сын, ему самому больно, он не может уйти, но там для него пустота. Полина говорила умоляюще, тоже как будто во сне другой.
А сын призрак? Разве ребенок пустое место? Ты видишь только себя, а решила уже за всех.
Я не решаю, мам, я просто Полина было вскинулась, но запнулась и осела.
Просто любви не бывает с женатыми, дочка. Три встречи за десять дней А ты приносишь мне это, как будто счастье нашли. Или как будто все правильно во сне этом.
Полина встала, быстро, будто боялась проснуться или исчезнуть по ошибке, а Виринея осталась сидеть, тяжелая, неподвижная, как бронзовая статуя в парке. Этого хватило Полине, чтобы выскочить, запутаться в рукавах куртки, и ускользнуть во двор, полный мартовского дождя и мутных фонарей.
В прихожей своей квартиры Полина долго сидела прямо на полу, не снимая ботинок, сжимая ладони о щеки подступающего оцепенения. Телефон завибрировал в куртке с такой силой, словно звал не к жизни, а в очередной сон. Имя Вадима, будто написанное ледяным пальцем на стекле. Она быстро стерла мокрое лицо, выдохнула густо и взяла трубку.
Привет его голос был мягок, липок, как мёд из старого улья. Полина едва не захлебнулась новыми слезами.
Я маме рассказала. О нас, о тебе
Ну как же она?
Плохо все вышло. Говорит, семья рушится, говорит, что я будто ворую чью-то жизнь… такими словами, не в лоб, но в суть попала.
Вадим долго молчал, и Полина слышала, как во сне скребётся где-то за стеной мышь или только её воображение.
Полиночка… Я сам не знаю, куда себя деть. Сыну пять, я каждый день думаю о нем. Уйти значит предать его, остаться ненавидеть себя. Мне кажется, что и жена давно меня не любит, будто всё у нас обман. Может, пригодится мне это знание, если суд но
Он замолчал, и Полина поняла, что сон скользит по самому краю правды, где не различить, кто здесь чей.
Вадим Ты уверен, что сын твой? Ты сомневаешься ведь.
Тишина сгустилась до липкой пряжи. День поглотил вечер, дождь залипал на окнах.
Вадим не позвонил ни этим вечером, ни следующим. Спустя сутки Полина отправила ему неуверенное сообщение, почти касание тени без «почему», без требования: просто я рядом. Ответ не пришел сразу, лишь на второй день на экране промелькнуло: «Сдал анализ. Жду. Не могу сейчас говорить».
Месяц тянулся, как сквозняк по длинному коридору бабушкиной коммуналки. Вадим звонил редко, как будто только во сне этот разговор вел, отрывисто, глухо, рассеянно, про крошки, про плиту, про цены на гречку. Так, чтобы не задохнуться и не лопнуть, говорил обо всём, но не о главном.
Полина не расспрашивала, просто была. Говорила о вечере, о смешных соседях, о том, как открылась новая булочная, где бородинские батоны пекут такие, что все дворы пахнут анисом и сном, лишь бы он мог хоть немного отдышаться.
А потом пришёл четверг и ливень. Мокрый, будто из водопровода, сонный город за окном стекал лужами и отражениями. Вечером, когда еще не успела забыть дневные хлопоты, кто-то позвонил в дверь. Полина кинула на плечи халат и вышла в прихожую, а там стоял Вадим насквозь мокрый, с измятой бумагой в руке и глазами, как у загнанного волка.
Он ничего не сказал. Полина втянула его в квартиру, захлопнула дверь пяткой и обняла крепко, глубоко, как обнимают во сне того, с кем не решаешься быть наяву.
Не мой он, выдавил Вадим едва слышно, и эти слова въелись в кожу Полины жаром. Пять лет я жил и думал, что у меня сын. А она всё знала. Всю жизнь.
Полина гладила мокрые волосы Вадима и молчала, потому что все слова в снах лишь эхо.
Развод тянулся несколько месяцев: бесконечные адвокаты, какие-то странные бумаги, московские коридоры, где свет зеленый и запах гари стоит вечно. Полина ездила с ним, встречала с работы, варила суп или грела чай просто так, когда возвращались они с холодных улиц.
Она не требовала заботы, хоть иногда и было страшно по ночам просыпаться одной. Но Вадим приходил в себя: за год он снова стал собой, и Полина видела это в мелочах: как он смеётся, как поет себе под нос старые песни, как варит утром кофе весь в разводах и спрашивает про утренние сны.
Год прошёл. Они расписались тихо, будто их и не было, в обычном ЗАГСе на окраине города. Потом была новая квартира, и даже запах бетона и сырой штукатурки казался Полине ароматом новой жизни.
Потом появился Степан крошечный, сморщенный, удивлённо-орущий. Врачи принесли его Полине в коридоре, солнце слепило через окно, а Вадим смотрел мокрыми глазами, страшась дышать.
Через две недели, когда всё утихло, Полина положила на стол конверт результаты анализа ДНК. Вадим взглянул на конверт, потом на неё, и помотал головой.
Полиночка, мне точно не нужно от тебя таких бумаг.
Открой, улыбнулась Полина, устраиваясь с ногами на диване и прижимая Степана. Для покоя. Ну мало ли, вдруг в роддоме поменяли, а мы и не узнаем. А с этим билетом в ладони всё как во сне уверен.
Вадим пробежал глазами бумагу, отложил её и молча обнял Полину и малыша. Так они и сидели втроем, пока где-то за стеной не загудел московский трамвай как будто подтверждая, что всё случилось не зря.
Полина прикрыла глаза и подумала мама с папой оттаяли: отец пожал Вадиму руку, а Виринея привезла огромные детские валенки, связанные с такой неуклюжей любовью, что Полина чуть не заплакала у порога.
И подумалось ей, выплывая сквозь этот странный, сбивчивый сон: всё вышло правильно, потому что однажды во сне она решилась не отступать.
