Когда мне было двадцать четыре, пришлось принять одно из самых тяжелых решений в жизни: я оставила своих двух дочерей на попечение моей мамы. Старшей тогда было пять, а младшей всего три. Я работала по двенадцать часов в сутки и совершенно не понимала, как быть: оставаться с девочками было не на что, отец их исчез в лучших традициях отечественных мужчин испарился, оставив только фото и кроссовки в коридоре. Я не имела ни копейки, ни поддержки, ни времени. Мама сказала: «Посиди немного у меня, пока разберёшься со всем». Ну я и согласилась наивная, растерянная, молоденькая. Думала, месяца два-три и обратно всех соберу. Только месяцы превратились в годы.
В начале я приезжала всем Мариуполем каждую субботу и воскресенье, чтобы увидеть их. Малютки не понимали, почему я не ночую с ними под одной крышей; встречали меня с обнимашками и целой чередой детских вопросов:
Мама, ты останешься?
Почему ты спишь не с нами?
Когда вернёшься к нам насовсем?
Моя мама их успокаивала, мол, «мама у вас трудоголик», а я же наблюдала, как они постепенно переходят на «мама» в её сторону, даже не осознавая, что мама-то я.
Когда старшей исполнилось восемь, а младшей шесть, девочки уже не искали меня глазами. Ну, обнимут на пару секунд и бегом к бабушке у неё и пирожки вкуснее, и шапочка смешная. Стою я в коридоре как посылка без получателя: вроде твоя, а вроде лишняя. Однажды младшая упала на детской площадке, я бросилась поднять а она вырывает ручку и кричит: «Я люблю маму!» имея в виду, конечно, мою маму. Вот тут и щёлкнуло что-то внутри похоже, невосстановимо.
Я пыталась «отвоевать» своё место всеми женскими средствами: одежкой, игрушками, тортами, прогулками, билетами в цирк. Но всякий раз приезжаю они быстро «привет» и дальше в свои дела. Решения принимала во всём бабушка: школу выбрать, справки собрать, укол сделать, ёлку нарядить. Я оказалась тенью с подарками, но не человеком, который что-то решает.
Они выросли так, воспринимая меня, как щедрую тётю, которая раз в неделю заваливает плюшевыми медведями и морозивом, а не маму, с которой идёшь по жизни.
В школе стало ещё горче. На родительском собрании учителя общались только с бабушкой. Мне строго: «Вы у нас тётя?» А мои девочки не спешили что-то объяснять.
Был случай: пыталась подписать бумагу на экскурсию. Старшая наклонилась и прошептала:
Это не ты подписываешь, а мама. Только мама.
Я пошла тогда в школьный туалет и ревела тихонько, чтоб никто не услышал. Минут двадцать изображала сломанную сушилку для рук.
Когда дочки подросли, я пыталась объяснить, почему меня не было рядом. Рассказывала, как выживала в Желтых Водах на одну зарплату, с боями за каждый кусок хлеба, без чая и даже без интернета. Они слушали, но отношение не изменилось.
Старшая медленно проговорила:
Я даже не знаю, сердиться мне на тебя или благодарить я уже ничего не чувствую.
Младшая была честнее:
Тебя же не было. Ну как я могу чувствовать то, чего не было?
Теперь мне шестьдесят один, дочки приезжают иногда на Пасху, на Новый год под борщ обнимут, поговорят, посмеёмся. Но никто не зовёт меня мамой. Я как элемент интерьера: вроде необходима, но не главная.
С возрастом поняла прошлое не перепишешь, но всё равно щемит. Щемит смотреть, как их жизнь идёт дальше спокойно и весело без меня в первых рядах.
