Ты ведь понимаешь, что у папы радикулит, тихо и медленно говорил Сергей, словно его мысли просачивались сквозь заснеженное окно. На диване ему ни в коем случае нельзя. Он просто не разогнётся. А мама у меня она же ночами едва спит, тишины ищет, чтобы фонарные блики не мучили. В зале у нас прямо с улицы свет-то льёт в окно глазом. Ну, потерпим мы недельку что, мы, сахарные что ли?
Марина замерла, словно статуя из льда, кухонный половник повис в руке, а суп из него тонкой прозрачной лентой возвращался обратно в кастрюлю. Время потекло сладким вишнёвым вареньем, густо и липко прилипая к мыслям. Она развернулась к мужу, который, прикидываясь занятым, рассматривал рисунки на клеёнке, прямо как будто искал себе укрытие от надвигающейся грозы.
Подожди, Серёжа. Значит, твои родители приедут к нам с тридцатого по восьмое, как мы же говорили. Но теперь им отдаём нашу спальню, наш царский ортопедический матрас, за который мы отдали половину накоплений, а сами на пол, да?
Ну да, Сергей поднял глаза. В них плескалась вечная тоска по российской широте и немножко вины. Родители всё-таки… Без уважения как? Отец мой, да на раскладушке с пружиной это ж не по-людски.
На нём даже кошка не выспится, заметила Марина. Так мы ж потому и не спим там. Ты, вроде, позабыл у меня спина тоже не из железа осталась после аварии. Неделя на полу да у меня отчёт по балансу, новый год на носу.
Марин, ну что ты? Сергей натянул улыбку, будто натягивал тонкий свитер на непослушный табурет. Я же придумал: даже не будем диван раскладывать! Я у Валерки взял матрас надувной, двуспальный прямо как в гостинице. Растелим в зале. Романтика, как юности, в палатке под медведицами.
Романтика, развела руками Марина и осторожно вернула половник на подставку, чтобы не зазвенел как троллейбусный жетон. В тридцать восемь, на полу, в новом платье…
Постелим шерстяное одеяло, всё исправим, вот увидишь! радостно блеснул глазами Сергей, будто речь действительно шла о сказочном походе.
Марина мысленно видела, как их дом растекся, как снег на майском солнце привычное расползается, чужое вытесняет. Вечно бодрая Галина Петровна взяла бы всё пространство под свой контроль: «Мариночка, ты чего серая такая? Устала? Или болеешь?», «Витя, где тапки?», «Марина, а хлеб не забыла?».
В следующий миг она уже наблюдала, как Сергей, растянув гудящий насос, надувал в гостиной синего чудовища-матраса. Он заполнял комнату, давил на шкаф, отражался в стекле, будто это не квартира, а вагон купе, и вот-вот произойдёт обмен жизнями.
С первого же дня Галина Петровна принесла с собой запах варёных яиц, лисью шапку и гулкий голос, похожий на бой старинных курантов: Ну наконец-то! Поезд, как всегда, дергался, чаю не давали. Марина, почему такая бледная? будто бы и не было этих месяцев подготовки и сбора кремов по укромным местам.
Виктор Иванович аккуратен, но вездесущ. Молча тянет свои сумки, ищет тапки и внимательно высматривает, как бы где не зацепить радикулит.
Спальню новую хозяева тут же попробовали на вкус: легли, помяли, покрутили подушки:
Матрас жесткий, критически буркнул Виктор Иванович сквозь линзы очков, и подушки ваши заковыристые. Перьевых нет?
Только ортопедические, твёрдо сказала Марина.
Мы на пуху спали и ничего, живы здоровые, Галина Петровна махнула рукой.
Вечером Марина стояла перед синим матрасом, где лениво плыла их судьба то подкинет, то утопит, то скрипнет, как зимний лес вьюгой. Сбившаяся простыня, морозный воздух ползёт по позвоночнику, а рядом за стеной раздаются голоса: «Ну молодые на гвоздях можно, чего уж там!». Стало казаться, будто всё дурной сон, с которым не справиться даже стаканом горячего чая.
День за днём Марина растворялась в вечном хозяйском хороводе: салатики, майонез, «а огурцы у вас в оливье солёные?», «Витя не ест белый хлеб»… Когда дерзкая ложка уже дрожит в руке, Марина неожиданно отстаивает свои огурцы и границы: Хотите свежих режьте себе сами. Огурцы в холодильнике.
В ванной уже чужие баночки, а в её любимом креме зияет пустота кто-то, не жалея, намазал на чужие пятки крем за четырнадцать тысяч рублей.
Пятки? голос Марины ломается, как первый лёд на мартовской реке.
Да чего ты? Хороший крем витя сразу в себя пришёл! смеётся Галина Петровна, не замечая, как рвёт тонкое сплетение мира.
Марина выходит в ночь, где город это наросший валенок, искрящийся фонарями. С карточки мгновенно исчезают тысячи рублей, и на их месте появляется электронный ключ к царству одиночества и покоя: спа-отель, белоснежная кровать, шампанское и тишина, в которой может услышать себя.
Сергей шепчет в трубку: Мариш, я спал на полу, а матрас сдулся… Мама пилит, папа мрачный, гусь сгорел, прошу, вернись, всё будет по-другому!
Но Марина не торопится возвращаться, слушает салюты за окном и впервые думает: может, всё это лишь сон, но она в этом сне королева, а не буфетчица в доме собственного счастья.
Третьего января, вернувшись в квартиру, она находит мир, где валяются сапоги, в раковине плавает посуда, а непричесанный Сергей выглядывает из-за матраса, как медведь после спячки:
Пришла! радостно, почти неуверенно.
Галина Петровна заводит пластинку: Ну и нагулялась? Оставила нас, еды нет, сын заболел!
Я не ушла, я уступила вам место, говорит Марина спокойно. Просто выбрала себя.
Сергей, наконец, учит простой урок: если хочешь комфорта где-то станет тесно. В этот раз тесно стало не жене, и все решили пора уступить место друг другу. Диван починился, вещи переселились, Галина Петровна смирилась, Виктор Иванович засобирался к сватам.
Ты и правда столько на отель потратила? шепчет Сергей ночью.
Да. И именно столько стоит вернуть себя себе.
Куплю тебе крем… и весь год не попрошу тебя спать на полу.
А матрас?
Уже нет его. Порезал утром, случайно…
Марина, наконец, улыбается и в этой улыбке расцветает утро после долгой зимней ночи. За окном мороз рисует узоры, квартира пахнет кофе, а в мире возвращается весы и всё становится на свои места. Как в очень странном сне, в котором именно ты можешь повернуть всё как хочешь, стоит только проснуться и открыть глаза.
