Ночь растянулась над Москвой, и в окошке кухни, между белыми цикламенами, отражались две тени: одна неподвижная, другая вечно шевелящаяся. В этой кухне пахло подгорелым хлебом и пережаренными котлетами, но все казалось каким-то удивительно нереальным, как если бы Марина сама находилась не здесь, а на заснеженном перроне, где сквозь пар клубится поезд, уносящий мысли далеко от дома.
Андрей вдруг вытянул шею над тарелкой его лицо растаяло, словно отражение на зимнем льду, а голос пробежался по линолеуму, как мышь.
Почему котлеты такие сухие? Ну, точно ведь, опять воду в фарш плеснула, как дождь по стеклам разливается с утра. Хлеб в молоке вымачивала, а, Марина? Или снова все как полагается было только «на скорую руку»?
Воды в раковине уже не было стеклянная плоскость, смытая до абсолютной стерильности, едва слышимо вибрировала, будто хранила секреты. Марина держала в руках полотенце, и у нее между ребер завелась тонкая пружинка из холодного воздуха, сжимающая сердце сильнее с каждым словом мужа.
Марина не оборачивалась, но голос ее шел плавно, точно по мостовой между сугробами.
Андрей, у нас говядина настоящая, беспородная, не как на выставке или на мясном взвешивании. С рынка, руками выбирала. Там лук, специи, яйцо… Все строго по инструкции мясные котлеты, не фантазии.
Пальцы мужа, вылепленные из пластилина, сомкнули вилку.
Вот именно, кивнул он надуманно, постная. А мама всегда с сальцем! Еще этот батон, засохший, вымоченный в сливках жирнейших. Вот тогда будет облако прикусить, не подошва. Ну, ты же у меня сколько лет, а до сих пор котлету не вылепила? Житье, а не ужин пятнадцать лет, Марина, а хлопот больше с каждым днем.
Пятнадцать лет. Марина бросила губку и закрыла хрустальную струю воды. Сколько раз слышала эти песни: «у мамы так», «мама учила», «а если бы мама готовила». Каждое слово резало словно ледяной ветер, обдирающий кору с сосновых стволов, пока не останется только белый костяк. Каждый раз проигрыш, счет всегда нольдесять, иное здесь не встречалось.
Андрей сидел напротив нее в выглаженной голубой рубашке, с лицом разбалованного гурмана, которому подсунули баланду вместо пирожков с ветчиной. Взгляд его был земного цвета, как московское небо на исходе зимы, а вокруг все мерцало стерильной чистотой, перемытой, пожалуй, даже слишком.
Знаешь, тихо сказала Марина, будто произносила не слова, а пар, поднимающийся от кастрюли. Не нравятся котлеты не ешь. В холодильнике есть пельмени.
Андрей закатил глаза так, что зрачки уехали за горизонт, а голос стал похож на скомканное письмо.
Ты опять обижаешься. Я же тебе добра желаю. Мама ведь всегда говорила: критика движитель, как паровой котел. Лучше горькая правда, чем липкий компот.
Марина подошла к столу, опустила взгляд ниже остывших котлет, словно бы всматривалась в черную прорубь на реке.
Галина Ивановна, твоя мама, уже тридцать лет не работает. А я, между прочим, главный бухгалтер, у меня сегодня квартальный отчет. Пришла домой, только снежинки на воротнике растаяли, а ужин уже готов. Может, за это раз в жизни стоит спасибо сказать, а не искать лишний кусочек сала?
Андрей вздохнул, словно снежный медведь на льдине:
Ой, пошло-поехало… Все работают. Мама тоже. У нас всегда было первое, второе, компот, а по воскресеньям пирожки с вишней, помнишь? Котлеты у нее космические. А у тебя… искры нет, тепла нет.
Марина смотрела на него с удивлением: перед нею сидел не муж, а хрустальный мальчик с глазами фанерного медведя, из которых выдували пустоту морозные сны.
Пружина внутри Марины хлопнула. Дальше только белый снег за стеклом.
Значит, хозяйка из меня никакая? она как будто услышала свой голос с улицы, сквозь двадцатиэтажный дом.
Да не то чтобы никакая, пробурчал Андрей, посредственная. Есть к чему стремиться. Вот мама…
Хватит! Марина взмахнула рукой, будто закрывала окно. Я больше не хочу слушать про маму. Не могу кормить тебя как мама. Не хочу. Не имею сил.
И что ты предлагаешь? смялся Андрей, словно рваная наволочка. В ЗАГС что ли обратно идти, фамилию менять? Из-за сухой котлеты?
Не развод пока. Эксперимент вот что. Если мама твой идеал, может, посидишь у нее, послушаешь, поешь по расписанию?
Он рассмеялся: громко, как бочка, катящаяся летом по дачному участку.
Ты меня выгоняешь из квартиры, что ли?
Квартира куплена в браке. Но первые взносы мои родители, а премии на ипотеку мои, сказала она ледяно. Я не выгоняю. Просто попробуй санаторий у мамы. На месяц. Наберешься сил, откроешь чакры. А я попробую хлеб в сливках держать.
Брови его сдвинулись, тень легла густая.
Ты серьезно?
Устала я, Андрей, до конца измоталась. Дом не арена для сравнения с призраком мамы, я хочу возвращаться и не думать, где вилка. Собирайся.
Андрей вскочил, стул скрипнул так, будто пол под ним дышал ледяной краской.
Ха! Отлично! Пойду, буду у мамы жить, как сыр в масле. Посмотрим, как тут загрустишь одна, когда лампочка перегорит!
Мастера вызову. За рубли. Они хоть не сравнивают.
Сборы были шумные, измятые ворохи рубашек летали по комнате, воткнулся в чемодан россыпью его «гурманский» прошлый опыт. Марина сидела в гостиной, уставившись в книгу, где буквы растворялись, как сахар в кипящем чае. Ей было немного страшно, но за поверхностным страхом возникло щемящее, медленное облегчение, как будто она наконец сняла тяжелую ледяную корону.
Я ушел! торжественно провозгласил Андрей у порога, чемоданы в руках, глаза растерянные. Не надейся, что вернусь сам!
Ключи на комоде, произнесла она, не отрываясь.
Дверь захлопнулась: наступила липкая, снежная тишина. Марина выгрузила котлету из мужниной тарелки в ведро, разлила себе бокал белого вина, разломила кусочек сулугуни с медом и попробовала на вкус этот странный и незнакомый «вечер для себя».
Дальше все смешалось. День и ночь, московские улицы и ее квартира все плавало в сиреневом мареве свободы: никто ее не будил по выходным, никто не устраивал «контроль носков», никто не мяукал у двери банальным «в туалет надо».
А в другой части города рай Андрея оказался не таким уж воздушным. Галина Ивановна встретила его объятиями, пахнущими вареньем и лавровым листом.
Андрюшенька! Милый! Я же знала! Бестолковая она у тебя! Мама тебя досыта накормит…
Два дня Андрей летал блинчики тонкие, борщ густой, котлеты полные сала мама над душой как ангел, гладит, поддакивает, хлопочет.
На третий день пришла пятнистая реальность: с утра проснулся от рывка штор.
Вставай, Андрюш! Завтрак остывает, сырники из печки. А нам еще антресоли перебирать!
Мам, суббота…
Суббота для ленивых! Мужчина в доме помогает!
Сырники, антресоли, магазины, тяжелые сумки. Потом мама включила телевизор.
Сделай звук тише! Вечером будем смотреть «Пусть говорят», а не твой этот боевик! В моем доме мои порядки!
Андрей заныл: Мам, мне сорок два!
Для меня ты всегда ребенок, а тут закон! Марина тебя запустила, похудел совсем…
Сердце Андрея завело мурыжущий марш: пиво с друзьями запрещено, поздно прийти замок. Где-то между жирным гуляшом и вареными носками в тазу началась у него изжога, тоска и покалывающее осознание: мамина любовь это школьная партa с гвоздиками.
Тем временем Марина закупила себе новое растение, записалась на балет для взрослых, переставила в спальне любимое кресло Андрея на балкон (пусть пылится там, если так угодно звездам). Спокойствие разливалось, как молоко по льду.
В конце месяца в дверь позвонили: Андрей, чемоданы, сомкнутые плечи и букет поникших хризантем, будто из городского парка весной.
Привет, пробубнил он на табуреточной высоте.
Что, у мамы наелся, нагулялся? Марина огладила косяк дверной раме.
Марин, я устал. Хочу домой. Прости меня. Я больше не сравниваю: твой борщ это чудо! Главное, без сальных аккордов.
Теперь мои котлеты лучшие? улыбалась она, призрачно, как в чёрно-белой хронике.
Самые вкусные! Клянусь! Я больше ни слова про маму ни раза! Я понял разницу между гостем и вечным жильцом в музее идеала.
Погоди, вот тебе правила: три месяца испытательного срока. Не нравится еда встаешь и сам себе готовишь. Не нравится, как поглажено утюг бери и глади сам свои рубашки. Я не служанка, не копия, я партнер по жизни. Будем делить быт поровну.
Андрей закивал, будто водил носом в унисон Сивцеву Вражеку.
Еще каждую неделю маме звони рассказывай, какая у тебя жена замечательная. Чтобы она знала: демократия, не тоталитаризм.
Он кивнул уже медленней на лице понимание: теперь страх потерять сильнее, чем страх жить «неидеально».
Вечером они собирали яичницу, Андрей пересолил, но ел и сам посмеивался над собой.
Представь, мама заставила меня надеть шапку, когда я мусор вынес! В плюс пятнадцать! Сказала: «Менингит за углом!»
Марина улыбнулась. Она понимала: некоторые образы должны быть пережиты в жизни, чтобы стать чужими, ностальгическими, а потом только легкой тенью в снежном мареве московских улиц.
Через месяц Галина Ивановна дозвонилась до Марины:
Ну что, вернулась к тебе эта пропажа, а? Опять, небось, всё лежит, как попало!
Нет, Галина Ивановна. Наоборот Андрей вам привет передает. Сказал, что теперь у нас демократия.
Трубку бросили резко, как горячий самовар. Но Марина знала: между ними теперь стоял бетон уважения, личного пространства и горького, обжигающего опыта.
За окнами шлепал снег чужой и родной. Андрей больше не сравнивал, иногда заговаривался и тут же глотал слова, а Марина училась не сглаживать, а строить границы. Ведь идеал существует только в воображении. По-настоящему живут только те, кто старается друг для друга не ради призрачных идеалов, а ради тихого домашнего уюта, который не измерить даже самой точной бухгалтерией.
Если в этом сне остались хоть крупицы тепла, пусть он растает на рассвете, как снежинка на темной московской асфальтовке.
