Последнее лето дома
Владимир возвращается в родную деревню под Смоленском в среду, когда солнце уже припекает, и крыша начинает потрескивать от жары. Калитка, давно слетевшая с петель, по-прежнему валяется на боку он перешагивает её и застывает перед покосившимся крыльцом. Нижняя ступень превратилась в труху, осторожно ставит ногу на следующую, проверяет, выдержит ли доска.
В доме ощущается затхлый воздух, слабый запах сырости и мышиной возни. Ровный слой пыли на подоконниках, паутина протянулась между черной балкой и старым сервантом. Владимир с трудом открывает окно, скрипнув раме врывается аромат крапивы и сухой деревенской травы. Обходит каждую из четырёх комнат, в голове выстраивается список: мыть полы, проверить печь, наладить воду в летней кухоньке, выбросить всё сгнившее. Позже наберёт Андрея, маму, племянников пригласит в августе приехать, провести месяц, как в прежние времена.
А те времена двадцать пять лет назад, когда был жив отец, и лето собирало всех под этой крышей. Варили варенье в большом латунном тазу, братья таскали воду из колодца, а мама по вечерам читала сказки на веранде. Потом отца не стало, мама переехала в Москву к младшему, дом закрыли. Владимир наведывался изредка, следил, чтобы ничего не разворовали, и уезжал. Но этой весной что-то изменилось решил попробовать вернуть прошлое. На один раз.
Первые дни работает один: вычищает трубу, меняет две доски на крыльце, моет окна. Съездил в районный центр докупил краску, взял цемент, уговорил электрика проверить проводку. Председатель сельсовета, заметив у магазина, качает головой:
Куда вкладываешь, Володя? Всё равно ведь потом продашь.
До осени не продам, отвечает тихо, и уходит.
В выходные первым приезжает Андрей с женой Катериной и двумя детьми. Вылезает из машины, окидывает взглядом двор и морщит нос.
Точно собираешься тут месяц жить?
Три недели, уточняет Владимир. Дети на воздухе, тебе полезно.
Душа нет даже.
Баня есть. Сегодня растоплю.
Дети, Артём одиннадцати лет и восьмилетняя Лада, неохотно идут к качелям вчера Владимир подвязал их на дубке. Катерина молча тащит в дом сумки с едой, Владимир помогает выгрузиться. Брат по-прежнему хмурится молча.
Маму привозит сосед в понедельник. Она встаёт на пороге, вглядывается в родную гостиную, вздыхает:
Всё такое крошечное стало Я почему-то помнила иначе.
Мам, тридцать лет тут не была.
Уже тридцать два.
Шуршит рукой по кухонному столу:
Всегда тут зимой было холодно. Отец ещё обещал тепло провести, да не собрался.
Владимир слышит не ностальгия это, а усталость. Заваривает ей чай, усаживает на крыльце. Мама смотрит в сад, рассказывает, как тяжело было носить воду, как спина болела после стирки, как односельчане судачили друг о друге. Для неё этот дом не уют, а застарелая боль.
Вечером, когда мама ложится, Владимир и Андрей разжигают костёр во дворе. Дети уже сопят, Катерина читает в комнате свет есть пока только в половине дома.
Зачем тебе всё это? Андрей смотрит на огонь.
Хотел собраться вместе.
Мы и так видимся. В праздники.
Это не то.
Андрей усмехается:
Романтик ты, Володя. Думаешь, поживём и станем семьёй?
Я не знаю. Пробую.
Андрей чуть мягче:
Хорошо, что устроил это… Но чуда не жди.
И Владимир не ждёт. Но всё ещё надеется.
Дни идут заботами: чинится забор, Андрей помогает перекрывать крышу на сарае. Артём сперва скучает, потом находит в сарае старые удочки уходит с ними к речке. Лада помогает бабушке сорняки полоть на огороде у южной стены.
Однажды когда все красят веранду, Катерина вдруг смеётся:
Прям коммунария какая-то.
Только у коммунаров план хоть был, бурчит Андрей, но тоже улыбается.
Постепенно напряжение тает. По вечерам все вместе ужинают на длинной веранде: мама варит щи, Катерина печёт ватрушки из деревенского творога. Говорят о мелочах где купить москитную сетку, стоит ли косить траву у окон, работает ли насос.
Но однажды, когда дети засыпают, мама говорит:
Ваш отец хотел этот дом продать. За год до смерти ещё.
Владимир замирает с чашкой чая, Андрей нахмурился:
Почему?
Устал он. Всё говорил: дом якорь, хотел в город, к больнице поближе. Я против. Казалось, это наше, родовое. Переругались тогда. Не продал и через год его не стало.
Владимир ставит чашку.
Ты себя винишь?
Не знаю. Просто устала здесь. Всё напоминает, что настояла на своём, а он спокойной старости не дождался.
Ты раньше нам не говорила, отмечает Андрей.
А вы не спрашивали.
Владимир вглядывается в маму хрупкая, сутулая, руки в мозолях до него доходит, что для неё дом не наследство, а время, которое не вернёшь.
Может, и стоило продать, говорит он тихо.
Может, вздыхает мама. Но вы здесь выросли. Разве это не важно?
Важно что?
Она смотрит в глаза:
Что помните какими были. До того, как жизнь развела.
В те слова Владимир верит не сразу. Но на следующий день, когда они с Андреем и Артёмом идут на речку, и сын ловит первого в жизни окуня, а Андрей обнимает его и смеётся по-настоящему без тени на лице, Владимир понимает: может, мама права. А вечером, когда она рассказывает Ладе, как здесь, на этом крыльце, учила их с отцом читать, в её голосе уже не тяжесть, а примирение.
Уезжать договариваются в воскресенье. В субботу Владимир топит баню парятся всей семьёй, потом чай на веранде. Артём спрашивает приедут ли они снова через год. Андрей смотрит на Владимира и молчит.
Утром вещи грузят в машину. Мама обнимает сына на прощание:
Спасибо, что позвал.
Я думал получится лучше.
По-своему вышло хорошо.
Андрей хлопает по плечу:
Если решишь продавать я не против.
Посмотрим.
Машина скрывается за поворотом, пыль оседает посреди просёлка. Владимир возвращается в дом, собирает посуду, выносит последний мусор, моет раковину. Запирает окна, перекрывает воду. Достаёт из кармана тяжёлый, ржавый, но надёжный амбарный замок, что нашёл в сарае вешает на калитку.
Стоит у ворот, смотрит на дом с новыми окнами, свежей крышей, крепким крыльцом. Вроде бы дом ожил. Но сердце знает он живёт, пока в нём люди. Три недели жил и, пожалуй, этого хватит.
Владимир садится в свой старый ВАЗ, трогается по ухабистой дороге. Крыша мелькает в зеркале и исчезает за берёзами. Осенью позвонит риелтору… А пока будет помнить общий стол, мамин смех, Артёма с первой рыбой.
Дом сделал своё дело. Он собрал их и, кажется, этого достаточно, чтобы отпустить его без боли.
