Знаешь, Лизавета… а давай попробуем так называемый «вольный брак»? шёпотом спросил Пётр, будто опасался, что за окном, за снежной метелью, кто-то их услышит.
Ты чего это, Петя? Лизавета глянула на мужа, словно впервые видела его. Не уж не шутки ли у тебя?
Почему бы и нет? Сейчас в Москве да в Питере вон говорят так многие живут, избегая её взгляда, проговорил он, комкая угол скатерти с матрёшками. Да и считается, что это, наоборот, добавляет огня в семейный очаг. Вон, как ты про торт на похудении шутила: дескать, кусочек раз в неделю и не сорвёшься. Вот и тут… главное, чтобы разнообразно.
Мысли Лизаветы заволновались, словно вода в проруби. Сравнивать жену на стороне с куском «Алёнки» до чего же нелепо! Или даже нагло.
Петруша… если тебя к другому занесло уходи уж честно. Свободу получишь, только меня в это мерзейшее дело не тащи.
Лиза! Ну что за колючки сразу! Я ж люблю тебя… просто, видишь всё, как будто, остыло. Словно воду забыли вскипятить: уже не чай, но и не холодное. Лежим ночами каждый к своей стене, всё про платёжки и продление ОСАГО говорим… Дрянно так, рутинно. А встряска нужна. Я ведь и тебя не ограничиваю, хочешь сходи куда пожелаешь. Ну ведь не зло же, правда?
Глаза Лизаветы сузились. Очень уж хитренько Пётр себя вёл: по столу цокал, в окно сквозь снежинки уставился, а сам как в школу на двойку, только бы не на неё смотреть. Ох, нужен ему простор! Да не завтра, а уже, видать, давно…
Петя, скажи честно, ты за кем уже приударил? Решил заранее с совестью договориться?
Да зачем тебе фантазии! махнул он рукой, будто кукушку отгонял в саду на даче. Стал бы я тогда такие речи заводить? Эх, Лиза, старомодна ты до жути. Лучше б тему забыла
Он встал, с ущемлённой святостью ушёл в другую комнату, оставив жену в кухне среди запаха борща, свекольного и морковного, да своих дум-дурашек.
Двадцать шесть лет. Жизнь вместе, как за Уралом длинная зима: с бурями да оттепелями, с апрельской грязью и январским морозом. И всё терпела: и безденежье, и подработки, и его поздние возвращения которые теперь, приглядевшись, казались не такими уж и рабочими… А теперь он, сытый и довольный, зовёт её стать соучастницей несмешного балагана. Дескать, разгуляйся, Лиза, разукрась семейные будни.
В ту ночь каждый лёг спать отдельно. Или не лёг, а просто пролежал до самого утра. Лизавете клоняться к сну было не с руки. Глядела то в жёлтое пятно лампы под потолком, то в засыпанное инеем окно, думая, где они отклонились в сугроб. Ведь раньше Пётр ей сирень прямо из парка тащил ведрами (почти), из-за неё в кредит влезал свадьбу гулять, дочку на свет встречал всей роднёй. А сейчас… да вышел бы, наверное, хоть куда лишь бы не говорить это всё ей в глаза.
Когда всё стало чужим? Когда она домой стала в тапках ходить, а не на каблуках? Когда он впервые забыл их знаменательный день, прикрывшись «цейтнотом»? Теперь-то какая разница?
Вроде бы был дом-крепость, и Лизавета привыкла: чайник греется, картошка варится, обед для двоих. Дочь давно съехала, будущее с запахом нафталина и газет. Но ведь выручали друг друга не раз, и долг по банку на мать её он сам взял, чтобы помочь. Не каждый бы такое вынес!
Сердце Лизаветы колотилось, словно в пригородной электричке: обида смешивалась со страхом, злостью. «Думает, я ничего не стою?» внезапно подумалось ей. «Что я бабка в халате с начесом, и только борщ ему и нужна?» Нет уж.
Ладно, сказала она утром. Будет, как ты придумал.
Как это?
Согласна. Пусть будет твой вольный брак.
Пётр закашлялся. Он, видно, ожидал криков, а получил простое согласие.
Вот как… Может, тебе и понравится, пожал плечами он, глядя на экран. Я, кстати, сегодня задержусь.
Снова кольнуло сердце сразу, быстро, будто старый нож. Так скоро?..
Вечером Лизавета кружилась по кухне как во сне. Мир был, как на картинах Малевича: лишённый цвета, наполненный бледной тишиной. Она чувствовала себя списанным телефоном: ещё звонит, а моду уже сменили.
Потом она долго смотрела в зеркало: под глазами тени, морщинки тонкие, но глаза живые, волосы густые, а фигура не хуже многих. И вдруг вспомнила Андрея Глебовича начальника из соседнего отдела, что недавно перевели из Ярославля.
Умный взгляд, чуть хриплый тембр. Комплименты, кофе приносил и обеда приглашал. Однажды в ресторан.
Андрей Глебович, у меня пост муж имеется, смеялась тогда Лизавета.
Лизонька, штамп в паспорте не цепь на сердце, улыбнулся он. Но уговаривать не стану.
А теперь почему бы и не встряхнуться, если муж сам разрешил?
«Андрей, Ваше приглашение в силе? Захотелось мне нарушить свою диету…» строчила она в мессенджере, удивляясь самой себе. Это была даже не месть, а попытка вдохнуть жизнь в своё затёртое «я».
Вечер в ресторане был странным и красивым, как сон про бабушкин старый сад: Андрей подавал стул, смотрел так, как будто она одна на всём белом свете, слушал внимательно, вину подливал тактично.
Лизавета будто парила, забыв запах борща и пыльные носки Виктора. Внутри заиграла музычка: «Вон оно как, можно ещё быть желанной».
Далеко живёшь? спросил Андрей, когда опустела тарелка с тирамису. Может, ко мне, заедем за «Каберне», фильм посмотрим?
Внутри у Лизаветы будто что-то взвыло: «Опомнись!» Но тут всплыло лицо мужа, его слова «разукрась дни», и она кивнула.
Уже на пороге у Андрея звонки, один, другой Пётр. Она выключила вибрацию, но он не сдавался.
Да, вытянула она голос, будто в ледяной проруби.
Ты где шаришься? сразу с порога начал он. Время десять, дома хоть мышь повесилась, жрать нечего, жена пропала!
Андрей, слыша ругань, исчез в другой комнате, оставив её с чужой жизнью на руках.
Вообще-то… на свидании я.
Каком ещё свидании, ты что, с ума сошла?!
Ты ж сам свободные отношения предлагал. Вот и я… расширяюсь, так сказать.
Молчание тягучее, как каша с комками. Потом хлынул поток Петиных обид:
Ты что, совсем, Лиза? Я проверял тебя, понимаешь?! Проверял! А ты чуть повод дала, побежала! Да не ждала только этого?
А ты? Куда вчера ходил?
Да на работе сидел! А теперь выбирай: либо ты собираешь вещи, либо я развод.
Трубка оборвалась. Лизавета уставилась в угол, чувствуя, как грубое слово обрушило мир.
Всё нормально? аккуратно спросил Андрей, уже чужой, как засыпанная улица.
Да… наверное, мне пора, Лизавета не смогла выдавить улыбку.
Сказка кончилась, домой она не пошла остановилась в «Туристе» у вокзала, где пахло советским прошлым. Всю ночь её сон уносил то на зимний проспект, то на чужие кухни. Будущее разветвилось странно и тускло.
Прошло три года Время, словно скульптор, выточило из неё новое существо. Пётр быстро променял её на «волю», расставшись с деньгами и оставив себе только одиночество и телевизор с вечной «Россией 1».
С Андреем, конечно, ничего не вышло. Теперь в офисе только кивки. Лизавета поняла: любовник для пятничного вечера на даче всегда найдётся, а вот плечо для зимней стужи редкость.
В новой однушке Лизавета впервые начала жить для себя. Утром бассейн на Таганке, английский при «Доме культуры», причёска «под мальчика» и пуховик цвета баклажана. А главное внучка Соня: щекастая, улыбчивая, родная.
С дочкой Мариной отношения восстановились. Марина сперва винила у папы слова с сахаром, а душа с уксусом. Но жизнь всё расставила, и когда Пётр нашёл себе очередную «искру», дочь ещё крепче взялась за Лизаветину руку.
Теперь на кухне у Марины, среди теплоты да светлой зависти к молодости, Лизавета держала Соню, и та пыталась ухватить бабушку за палец крепко, по-настоящему.
Папа опять звонил, морщится Марина. Хотел Соню увидеть.
А ты?
Сказала, что нас дома нет, вздыхает дочь. Не хочу его видеть. Сначала грязью обольёт, потом помощи просит мол, помири с мамой Я тревожусь, когда он рядом. И не хочу, чтобы про тебя Соне что сказал. Пусть наслаждается своей свободой…
Тишина налегла на кухню, как ватник. Лизавета только крепче прижала внучку. Пётр получил свободу, как ночной поезд билет в плацкарт. А у свободы, оказывается, свой привкус холодный, ледяной, как вода из проруби. Только уже поздно это понять.
