Много лет прошло с того времени, но я всё часто возвращаюсь мыслями в те дни. Тогда, на третьем этаже районного управления соцзащиты в тихом городке Подмосковья, я, Екатерина Сергеевна Павлова, закрывала папку с входящей корреспонденцией и ставила штамп на последнем заявлении, внимательно, чтобы не размазать чернила. На столе аккуратные стопки бумаг: «льготники», «перерасчёты», «жалобы». За дверью уже шумела знакомая очередь, в которой слышались голоса тех же людей, что приходили из недели в неделю. В этой работе мне нравилось то, что здесь был видимый толк: бумага в выплату, справка в бесплатный проезд, подпись в возможность не выбирать между лекарствами для мамы и квитанциями за свет.
Я подняла глаза на старые стрелочные часы на стене. До обеденного перерыва оставалось сорок минут, а нужно было ещё сверить списки по прошлой неделе и ответить на письма из областного управления. Внутри чувствовалась привычная усталость тяжесть в плечах, ставшая незаметным, но постоянным спутником моей жизни. Но я держалась за порядок порядок не давал разойтись внутренне, держал, словно лямка.
Вся моя стабильность была в цифрах. Ипотека за «двушку» в панельке на краю города, где мы с сыном жили после моего развода. Ежемесячные взносы за его учёбу в техникуме. Мама после инсульта, требовавшая дорогих лекарств и сиделки на пару часов в день. Я не жаловалась, просто считала каждый месяц: доходы, расходы, что можно отложить, а что никак нельзя.
Когда секретарь позвала на совещание, я взяла блокнот, ручку, выключила старенький компьютер, закрыла кабинет на ключ. В переговорной уже собрался весь руководящий состав: Николай Иванович начальник, два его заместителя и юрист Кузьмичев. На столе пузатый графин с водой и пластиковые стаканчики. Николай Иванович начал говорить своим обычным сухим голосом справочного бюро:
Коллеги, область утвердила планы по оптимизации. В целях повышения эффективности с первого числа внедряем новую модель работы. Часть функций отдаём в Центр обслуживания граждан. Наш филиал на улице Сергея Радонежского закрывают, приём по льготам теперь только в МФЦ и на портал Госуслуг. По выплатам новые условия, для нескольких категорий будет пересмотр порядка.
Я старательно записывала, но как только прозвучало «закрывают отделение на Сергея Радонежского», стало невыносимо тяжко. Ведь туда ходили люди с окраин, с дачных посёлков, старики, для которых дорога в центр две пересадки и немало хлопот. А «пересмотр условий» значил только одно: кто-то недополучит, и этим кому-то не объяснишь, что это необходимость.
Кузьмичев добавил:
Информация до приказа служебная тайна. Любые утечки нарушение режима, вплоть до увольнения. Подписка у всех на руках.
Николай Иванович посмотрел на меня чуть дольше других, и произнёс:
Кадровые изменения будут. Кто выдержит и проявит дисциплину, получит шанс на повышение. Мы своих не бросаем.
Фраза эта легла камнем. Повышение значило бы прибавку а значит, чуть меньше страха перед платежами за квартиру и лекарствами. Но «закрывают» и «пересмотр» не давали мне покоя.
После совещания я вновь села в кабинет и открыла электронную почту. Там уже лежало письмо с заголовком «Проект приказа. Не для распространения». Приложение таблицы со списками, датами, формулировками. Вижу: «с первого числа приём по адресу…» и дальше перечень категорий льготников, для которых меняются условия. Где-то было приписано: «при отсутствии электронного заявления выплата приостанавливается до предоставления документов». Я знала для многих «приостанавливается» значит «пропадает» на месяц-два. Старики не разберутся, не успеют прийти, не поймут, что нужно делать.
Я распечатала только первую страницу: дату запуска и общий порядок, сразу положила лист в папку «служебное». Из принтера шёл тёплый пар бумаги. Я закрыла крышку, словно могла этим спрятать смысл написанного.
К обеду очередь стала гуще. Я работала быстро, но внимательно. Смотрела на каждого как на возможную будущую потерю. Вот пенсионерка Галина Андреевна, трясутся руки, справка о доходах сына. Вот Пётр из стройбата, просит выплату на проезд в клинику. Вот Наташа молодая мать со школьницей, просит перерасчёт, потому что муж ушёл, алименты не платит.
Я помнила лица и судьбы. В районном отделении люди не исчезают: возвращаются снова, с новыми справками, но со старыми тревогами. А теперь молчи, пока система переставляет вывески по-тихому.
Тот вечер выдался долгим: я осталась после всех, когда здание опустело и лишь где-то внизу хлопала дверь охраны. Снова открыла таблицу приказа не из любопытства, а стараясь найти лазейку. Вдруг выездные консультации? Или переходный месяц? Может, успеть подготовить памятки для людей?
Увы. «Информирование через официальный сайт администрации и объявления в МФЦ». Всё. Никаких писем, обзвонов, встреч со старшими по домам. Нахлынуло холодом. Всё слишком просто, слишком быстро будто всё чужое.
Наутро я пошла к Николаю Ивановичу. Не с претензией с вопросом, строго по-деловому, как привыкла:
Можно уточнить по переходу? На Сергея Радонежского, знаете, почти все посетители пенсионеры без интернета. Если приостанавливать выплаты за отсутствие электронного заявления, они не смогут сами справиться. Может, сделать переходный месяц? Или выездной день?
Он потер переносицу:
Не в нашей власти, Катя. Нам велено: сокращаем расходы, переходим на электронные обращения. На два окна нет денег ни у кого. Про выездные транспорт, отчётность, денег опять же нет.
А предупредить людей заранее?
Он поднял глаза:
Только официально, приказ тогда и объявления. Не раньше. А ты же понимаешь если начнём раньше, будет паника, кипиш, звонки в область. Надо квартал закрывать.
Во мне клокотала злость не только на него; он сам жил этими цифрами, но на уровень выше.
Если они останутся без выплат, всё равно придут к нам
Придут, устало сказал он. Будет порядок, будут инструкции. Ты крепкая, Катя, справишься.
Я вышла, чувствуя, как аккуратно меня поставили на место. В коридоре фамильярные разговоры коллег про отпуск и о том, что «во, опять нововведения». Я промолчала. Не потому, что согласилась, просто не могла подобрать слов так, чтобы не натворить беды ни себе, ни им.
Дома на ужин суп из курицы, сваренный на два дня. Сын Лёша пришёл поздно, усталый, с наушниками. Сказал:
Мам, практику перенесли. Может, в другой цех отправят. Если не возьмут, сам искать буду.
Я кивнула, скрывая беспокойство ему итак пришлось бы нелегко. Учёба, подработка, но он всё равно считал, что я должна быть для него несокрушимой стеной.
Ушёл к себе, а я позвонила сиделке, уточнила время для мамы. Позвонила маме. Мама говорила медленно, стараясь держаться:
Не забывай про себя, Катя. Всё на тебя взвалено.
Я хотела привычно ответить: «ничего, справимся», но вдруг спросила:
Мам, если бы аптеку у дома закрыли, и лекарства только в центре ты бы заранее хотела знать?
Конечно, удивилась она. Я бы тебя попросила купить впрок. Или соседке сказала бы.
Я промолчала вопрос был совсем не о аптеке.
В ту ночь долго думала: «служебная тайна» здесь не про безопасность, а про управление. Чтобы народ не успел собраться, среагировать, задать вопросы. И чтобы мы, сотрудники, не сомневались.
На третий день ко мне пришла женщина из села Тарасово оформляла компенсацию за уход за мужем-инвалидом. Она держала папку с бумажками, как спасательный круг.
Сказали подтвердить все заново, тихо говорит. Вот, принесла. Только проверьте, чтоб не отказали. Если задержат, не знаю, как жить. Муж лежит, я не работаю.
Я перебирала документы и слышала, как в голове стучит дата запуска. Она из тех, кто не подаст электронное заявление: просто нет ни сил, ни опыта.
У вас телефон с интернетом?
Да что вы, телефон только для звонков. Интернет у соседей, да и туда некогда ходить.
Я кивнула, молча оформила всё по старому порядку и протянула ей листок с расписанием МФЦ. Сделала, что могла, но понимала: «приходите пораньше» пустой совет, если всё закрывают.
В тот же день юрист Кузьмичев написал в общий чат: «Категорически запрещаю распространение проектов документов. За нарушение меры вплоть до увольнения». Коллеги ответили «понято». Я читала, чувствуя, как страх пытается стать решением.
Вечером я смотрела на таблицу с адресами, переносящимися в единый центр, и на список изменённых условий. Печатать нельзя, но одну копию сделала: сверить с делами. Лист лежал на столе: белый, слишком явный. Я закрыла кабинет, села в тишине.
Времени оставалось сутки-двое: до официального приказа два дня, но дата запуска стояла в проекте. Если люди узнают сейчас смогут успеть, подать бумаги по-старому, попросить помочь внуков с порталом. Позже встретят закрытые двери да ругань с охраной.
Что делать? Сказать коллегам? Выйдет наружу, а виновата буду я. Написать анонимно в здешний чат района? Быстро вычислят источник. Позвонить по знакомым? Не у всех есть телефоны.
Оставался только один путь передать весточку «анонимным, но аккуратным» тому, кто умеет не делать шума. У нас был совет ветеранов, жили активные жильцы, была одна журналистка из «Сергиевской газеты», которая честно писала про социалку. Я помнила её по старым публикациям.
Я сфотографировала страницу с датой и адресом. Потом нашла её контакт в мессенджере, пальцы дрожали не от волнения, а потому что знала: дороги назад нет.
Сообщение писала долго:
«Проверьте информацию: с первого числа закрывают отделение на Сергея Радонежского, часть льгот переводят в МФЦ и Госуслуги. Людям лучше подать заявление заранее. Публикуйте без источника. Документ проект, но дата точная».
Фото обрезала, убрала все служебные пометки. Перед тем, как отправить, отключила звук на телефоне будто это могло скрыть меня. Нажала отправить, сразу удалила сообщение и фото. Потом порвала листок на кусочки, выбросила в мусор, пакет вынесла в контейнер на лестничной площадке. Вернувшись, вымыла руки хоть там и не было грязи.
На следующий день по районам уже гуляли слухи: «закрывают наше отделение», кто-то даже в чат выложил фотографию объявления, которого ещё не было. На работе заметно напряглись: коллеги шепчутся, начальник ходит по кабинетам, юрист собирает объяснительные. Я принимала людей и ждала, что вызовут.
Очередь стала гуще, раздражённее, но в ней появилось другое: кто-то пришёл не скандалить а успеть. Юрий, сосед с моего подъезда, привёл маму: «Регистрация через портал не пошла подадим бумажно». Наташа с ребёнком распечатать список. Женщина из Тарасово сама позвонила: мол, можно подать заявление заранее? Я сказала «да», и голос у меня дрогнул от облегчения.
Вечером меня вызвал Николай Иванович. На столе лежала распечатка скриншота из районного чата со знакомыми формулировками.
Ты понимаешь, что это? спросил он.
Я посмотрела и спокойно ответила:
Понимаю.
Это утечка, область требует объяснений, юрист требует проверку. Ты была на совещании, у тебя доступ. Ты образцовый работник, Катя. Мне надо понять, можно ли на тебя опереться.
В его языке «опора» означала «молчание». Можно было соврать, остаться в системе. Но тогда всё продолжится так же на мелких молчаниях.
Документы я не распространяла. Но считаю, что людям нужно знать заранее. Если им стало известно значит, это было нужно.
Он долго молчал.
Ты осознаёшь, что говоришь?
Да.
Ладно. Я не сделаю из этого показательное дело. Но повышение снимается. Перевожу тебя в архив. Без доступа к выплатам. Формально перераспределение нагрузки. По сути чтобы не возникал соблазн вмешаться. Согласна?
Это не был ни подарок, ни наказание попытка всем сохранить лицо. Архив меньше общения, меньше смысла, меньше риска. Зарплата вдвое ниже, премий нет. Но ипотека от этого не исчезнет.
А если не согласна?
Тогда комиссия, дисциплинарка, объяснительные. Сам понимаешь.
Я вышла с бумажкой о переводе. В коридоре коллеги делали вид, что не замечают страх в подобном месте сильнее всего. Никто не подошёл.
В тот вечер дома я долго сидела на кухне одна. Лёша заметил мой вид:
Мам, что случилось?
Я коротко рассказала про перевод, про деньги. Он выслушал, потом сказал:
Ты всегда говорила главное, чтобы самим не было за себя стыдно.
Я улыбнулась фраза слишком правильная для нашей кухни, но такая верная.
Главное, чтобы было на что жить. И чтобы в глаза людям смотреть не было стыдно.
На следующее утро я подписала бумаги о переводе. Рука дрогнула, но подпись вышла ровной. В архиве пахло бумагой и старым клеем, кругом стеллажи и коробки. Мне выдали ключ и список дел на месяц. Работа тихая и почти незаметная.
Через неделю у филиала на Сергея Радонежского повесили объявление: «отделение закрыто». Люди, конечно, ругались, но многие успели подать заявления. Бывшая коллега как-то в коридоре лукаво сказала, не встречаясь взглядом:
Некоторые успели. Те, кто чат читали. И бабушки с внуками пришли. Так что не зря.
Я кивнула и пошла дальше с папкой. Внутри было пусто и тяжело. Я не стала героиней, не спасла систему, не всех предупредила. Просто, по большому счёту, сделала один шаг, за который теперь и платила.
В тот вечер заехала к маме, привезла лекарства, хлеба, молока. Мама всмотрелась и тихо сказала:
Ты особенно уставшая сегодня.
Да, ответила я. Но теперь хотя бы знаю, зачем.
Поставила пакеты, сняла пальто, пошла мыть руки. Вода была тёплая, и это было единственное, что я тогда могла ещё контролировать. За окном ночь и неоновые фонари россыпью, а у кого-то где-то уже шли подсчёты к очередной дате запуска новой реформы.
