Без приглашения
Давно это было, много лет назад, теперь всё кажется будто в старом кино: подвывают метели у подъезда, а мне Виктору Петровичу лишь бы добраться до дома с пакетиком из аптеки. Тогда я и встретил тётю Нину, ту самую, что всегда знала, у кого какой почтовый ящик да кто чем дышит.
Виктор Петрович, поздравляю! Дочка-то, ваша Александра, тут она замялась, меряя взглядом, можно ли дальше, замужем стала. Вчера. В интернете у племянницы фото увидела.
Слово «поздравляю» застыло в воздухе, будто не ко мне обращено чужое, не своё. Я кивнул отстранённо, будто речь шла не о родной дочери, а о какой-то соседской племяннице.
Какая ещё свадьба? спросил я, и голос мой вышел сухой, деловой.
Тётя Нина тут же пожалела, что начала разговор.
Ну… расписались, вроде. Фотографии там белое платье, всё как у людей. Я думала, вы в курсе.
Дома я машинально поставил пакет на стол, даже пальто не снял. В голове словно бухгалтерская книга не хватает главной строки: «приглашение». Не то чтобы застолий с хороводами я ждал просто звонка верил дождусь, хоть смс-ку.
Достал отпуском телефон, зашёл на её страницу в интернете. Снимки сдержанные, порядок будто не праздник, а отчёт о событии. Вот она, Александра, вся в светлом, рядом парень в костюме, и подпись сухая: «Мы». В комментариях: «Счастья!», «Поздравляем!» Имени моего нет как будто и не отец вовсе.
Сел, снял куртку, повесил на стул. И не горе подступило, нет, злость острая, стыдная: вот так вычеркнуть, как строчку в старом документе. Не спросили, не учли.
Потащился звонить дочери. Долго гудки, затем её голос короткое: «Алло».
Так это правда? Ты замуж вышла? спросил я.
Пауза. Слышу вздох будто удар ждёт.
Да, пап. Вчера.
А мне даже не сказала.
Я знала, что ты так отреагируешь.
Ты так думаешь? я уже поднялся, прохожу по кухне. А ты понимаешь, как это выглядит?
Я не хочу по телефону…
А как же тогда? Где ты, вообще?
Назвала адрес, незнакомый мне. Второе унижение за минуту.
Я приеду, сказал я.
Пап, не надо…
Надо.
Отключил без прощаний. Стоял потом с телефоном как с уликой. В груди требовало вернуть порядок. В моём мире порядок был прост: в семье ничего не прячут, как положено. Всю жизнь за это держался, как за поручень в трясущемся вагоне.
Собрался быстро механически. Положил в сумку яблоки утром на рынке купил, и конверт с рублями из шкафа «на чёрный день». На что сам не знал. Чтобы не с пустыми руками чтоб отец был, не чужой.
В электричке у окна сел, уносились гаражи, склады, деревья в снегу. Но видел я совсем другое.
Вспоминал, как Саша в десятом классе домой мальчишку привела улыбалась слишком широко, как под защитой. Я тогда не кричал молвил: «Сначала учёба, потом глупости». Мальчик ушёл, она в комнате заперлась. Потом стучал не открыла, сказала: «Не надо». Я был уверен: правильно сделал. Родитель так и должен.
А потом выпускной. Подъехал к школе, а она с подружками да парнем, незнакомым. Подошёл, не поздоровавшись спросил: «Кто это?» Она покраснела. «Я спрашиваю, кто это!» уже громче. Парень отошёл, подружки спрятались за телефонами. Вечер она молчала. Я думал: обозначил границы как надо.
Ещё и про мать её вспомнилось. На юбилее у тёти Вали сказал при всех: «Опять всё перепутала, ничего толком не можешь» не из злости, а от усталости, чтобы порядок был «по уму». Мать улыбнулась в ответ, а ночью плакала на кухне. Видел, не подошёл. Думал сама виновата.
Вспоминал теперь эти сцены, как старые чеки из карманов. Складывал в голове, но всё цеплялся за мысль: я же не пил, не бил, работал, платил, вытягивал. Я же добра хотел.
Возле её нового дома остановился постоял у домофона, набрал номер квартиры. Дверь открылась. Лифт ехал лениво, ладони потели.
Дочь открыла дверь. Волосы небрежно собраны, под глазами тень невесты в ней не признал, одна усталость. В домашнем свитере, никакой праздничности.
Привет, сказала она тихо.
Привет, ответил я, протянул сумку. Вот яблоки. И… конверт поднял. Это вам.
Взяла, не глядя, будто нельзя было отказать.
В прихожей две пары обуви, мужские ботинки, её кроссовки; чужая куртка на крючке. Отметил по старой привычке всё фиксировать.
Муж дома? спросил я.
На кухне, кивнула. Пап, только давай без нервов.
«Без нервов» как и просьба, и приказ.
На кухне сидел молодой мужчина, лет тридцати. Лицо усталое, но сосредоточенное. Встал.
Здравствуйте. Я…
Я знаю, кто вы, перебил я и тут же понял: не знаю. Ни имени даже.
Саша кинула короткий взгляд сдержанный.
Сергей, представился парень. Приятно познакомиться.
Кивнул, руки сразу не протянул. Потом пожал рукопожатие короткое, сухое.
Поздравляю, с трудом выговорил я. Слово опять чужое.
Спасибо, ответила дочь.
На столе две кружки, недопитый кофе. Документы, видимо, из загса, коробка суховатого торта. После свадьбы не праздник, а уборка после него.
Садись, предложила Саша.
Сел, руки на колени. Хотел начать с главного, но слова не шли не хотел жалким показаться.
Почему? наконец выговорил. Почему от соседки узнаю?
Дочь посмотрела на Сергея, затем на меня.
Потому что не хотела, чтобы ты был там.
Это понял, сказал я. Но почему?
Сергей убрал чашку, делая место для разговора.
Могу уйти, сказал он.
Не надо, ответила дочь. Ты ведь тут живёшь. Это твой дом.
Мне кольнуло: «твой дом», а не мой. Я вдруг осознал в гостях на чужой территории.
Я не за скандалом, сдержанно произнёс я. Просто я отец, это…
Пап, перебила она, ты всегда с этого. А дальше что я должна.
Ты думаешь, пригласить на свадьбу это долг?
Ты бы всё превратил в экзамен. Я не хотела.
Какой ещё экзамен?
Она усмехнулась, совсем грустно:
Пришёл бы, начал глядеть, кто как одет, кто что сказал, критиковать. Потом бы вспоминал.
Это неправда, пробормотал я.
Сергей тихо кашлянул, но не вмешался.
Пап, голос у неё стал тише, помнишь мой выпускной?
Конечно. Я тебя забирал.
Помнишь, что ты сказал при всех?
Не хотел, но вспомнил.
Я спросил, кто парень. И что?
Ты спросил, как будто я что-то украла. Я стояла, счастливая, а ты сделал так, что хотелось сквозь землю.
Я хотел понять, с кем ты.
Пап, это нормально спрашивать потом, дома. Не при всех.
Хотел возразить, но впервые заметил в ней не обиду, а страх взрослого человека потерять опору.
Ты меня не позвала из-за выпускного?
Не только, сказала она. Из-за того, что ты всегда так.
Встала, пошла к раковине, включила воду. Шум воды сделал паузу тяжёлой.
Помнишь, как ты с мамой на юбилее у тёти Вали говорил?
Я помнил: стол, родственники, её упрёк. Думал прав тогда был.
Я сказал, что она перепутала, осторожно произнёс я.
Сказал, что она ничего толком не может. Все слышали. Мне было двадцать два. Тогда я поняла: если что-то сделаю при тебе, если приведу кого можешь унизить и не заметишь.
В горле встал комок хотел сказать: извинился же потом. Но не извинился говорил «не драматизируй», «правду сказал».
Я не хотел унижать, выдавил я.
Она повернулась, кран не перекрыла.
А унижал. Не раз.
Сергей молча закрыл воду, сел обратно. В этом движении было что-то здесь умеют остановить лишний шум.
Ты считаешь меня чудовищем, произнёс я.
Я думаю, ты не умеешь остановиться, ответила она. Решать, требовать, добиваться умеешь. А рядом, когда больно кому-то, ты не замечаешь, только ищешь «неправильное».
Хотел сказать, что без моей правильности они бы не выжили, что я тянул семью, когда мать болела, платил, когда зарплату не выдавали. Хотел перечислить всё, что сделал, но понял: всё это только счёт за любовь.
Я приехал, потому что больно, после долгой паузы сказал я. Я живой человек. Мне было тяжело узнать от чужого.
Я знаю, тихо ответила она. Мне тоже было больно. Я целую неделю не спала знала, что обидишься. Но выбрала меньшее зло.
Меньшее зло, повторил я. Это я зло?
Она не ответила сразу.
Пап, наконец сказала, я не хочу с тобой воевать. Я просто хочу жить без страха, что ты испортишь важный день. Не потому, что это нарочно у тебя вот так получается.
Я перевёл взгляд на Сергея.
А вы что молчите?
Сергей вздохнул.
Не хочу вмешиваться, сказал он. Но я видел, как ей тяжело. Она боялась, что вы все будете расспрашивать, обращать внимание на работу, родителей, квартиру. И что потом это годами будет обсуждаться.
А разве не могу спросить?
Спросить можно, ответил он, но не так, чтобы это был как допрос.
Дочь снова села.
Пап, знаешь, что было больнее всего? Когда я рассказывала два года назад, что мы с Сергеем вместе, ты попросил его «зайти познакомиться». Он пришёл, а ты начал про зарплату, машину, почему квартиру снимает. Говорил спокойно как будто доказывать надо, что может рядом со мной быть.
Хотел понять, что за человек, сказал я.
А поставил ниже себя и меня. Опять «не дотянула». А ты победил.
Вспомнил тот вечер считал, заботой своей покрывал её ошибки.
Я не хотел…
Ты всегда говоришь «не хотел». А потом я живу с этим.
Колено предательски дрожало, зажал пальцы в кулак под столом.
И что теперь я больше не нужен?
Ты мне нужен, сказала она, но на расстоянии. Чтобы был, но не управлял.
Я не управляю… сказал, неуверенно.
Управляешь, твёрдо. Даже сейчас. Приехал не спросить, как я, а ставить меня на место.
Хотел возразить, но осёкся. Я ведь ехал с претензиями, а не поздравлять роль вернуть ехал.
Я по-другому не умею, неожиданно для себя выдавил.
Она всмотрелась внимательно.
Вот, сказала, честно.
Пауза повисла, но уже без злости только усталость.
Я не прошу исчезнуть. Только не приходи без приглашения, не выясняй отношения, не при всех говори то, что не забыть.
А если я хочу видеть вас?
Звони, договаривайся. Если скажу «нет» значит, «нет», твёрдо сказала. Не потому, что не люблю, а потому что так безопаснее.
Слово «безопаснее» резануло. Она строила жизнь не для меня, а от меня.
Сергей поднялся, ушёл ставить чайник.
Я снова отметил, как двигается, как кружки ставит. Привычка проверять сидела во мне намертво.
Пап, сказала Саша, не хочу, чтобы уходил с мыслью, что тебя выгнали. Но и делать вид, будто ничего не было, не могу.
А что ты хочешь?
Долго думала.
Пусть ты скажешь, что понял… Не «я старался», а что ПОНЯЛ.
Внутри боролось сопротивление: признать значит уступить. Но я уже столько потерял
Я понял, тяжело выговорил я. Я мог сделать тебе больно. И ты этого боишься.
Она не улыбнулась, но плечи расслабились.
Да, сказала.
Сергей поставил чайник, чашки. Я отметил, что всё чистое, новое. В этом доме многое иначе стоило учиться быть гостем.
Я не знаю, как теперь…
Давай просто: через неделю встретимся в городе, в кафе. Час поговорим. Без Сергея, без проверок.
А к вам домой?
Пока нет. Мне нужно время.
Хотел возразить, но сдержался. Взял горечь и вместе с ней странное облегчение правила хоть и горькие, но явные.
Ладно. В кафе.
Сергей поставил чай.
Сахар?
Нет, покачал я головой.
Сделал глоток: чай был горяч, обжигал. Глядел на дочь, понимая вчерашний день не вернуть, не получить обратно.
Всё равно считаю отца не позвать нельзя, сказал я тихо.
А я что унижать нельзя, так же тихо ответила она. Мы оба считаем.
Я кивнул. Это было не прощение, а признание: у каждого своя правда, и моя больше не главная.
На прощанье дочь довела до двери, куртку помогла одеть. Хотел обнять не решился.
Позвоню, сказал я.
Позвони. Только если придёшь без договорённости не открою.
В её тоне не было угроз, только спокойствие.
Понял.
В лифте стоял один, слушал, как гудит старая механика. На остановке, руки в карманах, шёл к автобусу. Конверт с деньгами и яблоки остались у них мои следы, уже не мои.
Дорога обратно: автобус, электричка, знакомые заборы и гаражи за замерзающим стеклом. Глядел на своё отражение: семья, которую строил как крепость, оказалась просто набором комнат и у каждой свой замок, своя дверь. Не знаю, пустят ли дальше прихожей. Но теперь стучать надо по-другому.
