Устал от тёщи и жены
В тот вечер ко мне в фельдшерский пункт зашёл самый молчаливый и крепкий мужчина на всю нашу деревню Степан Иванович Звягин. Таких людей в селе немного: плечистый, руки как две лопаты, на ладонях плотные мозоли, а в глазах вековая тишина, как тихий плёс в лесу. Лишнего слова не скажет, жаловаться не станет, а что ни произошло первым придёт помочь: дрова расколоть, крышу подлатать, соседке по хозяйству выручить. Молча сделает дело, кивнёт и исчезнет.
А тут пришёл До сих пор помню, как он неслышно открыл дверь, будто не человек вошёл, а ветер осенний проскользнул. Стоит у порога, руками ушанку теребит, глаза опущены, сапоги в глине, пальто мокрое, как тряпка. И такой он тогда был сгорбленный, будто горе в плечи заныло, и так мне его жалко стало, хоть плачь самой.
Заходи, Стёпа, чего в дверях застыл? сказала я тихонько, сама уже чайник на плиту поставила. Знаю ведь, что не всё болезни таблетками лечатся, иногда чаем с чабрецом.
Он прошёл, сел на самый край кушетки, голову так и не поднял. Сидит молча, только часы на стене громко тик-так, тик-так А молчание такое глухое, будто ком в горле, аж комната становится тесной. Я ему горячий чай подала, в его замёрзшие руки вложила. Держит стакан, а пальцы так дрожат, что чай через край плещется. Тут и вижу: по щеке его, небритой, обветренной, катится скупая мужская слеза тяжёлая, как свинец весенний. Не стонет, не рыдает просто сидит, и слёзы медленно бегут в щетину.
Ухожу, Кузьминична, вдруг прошептал он так глухо, что едва расслышала. Всё, сил моих больше нет.
Я села рядом, своей натруженной рукой его ладонь накрыла, чтобы поддержать.
Куда уходишь, Стёпа?
От баб своих, угрюмо ответил. От жены, от Дарьи от тёщи Клавдии Михайловны. Едят меня живьём, Кузьминична. С утра до вечера, как две сороки. Что ни сделаю всё не так: суп сварю, пока Дарья на ферме, «пересолил», полку прибью «криво», лопату в руках держу «не как у людей». День за днём, год за годом, ни тёплого слова, ни взгляда ласкового, только зуд вечный.
Он умолк, отхлебнул чуть-чуть чаю.
Я ведь не барин, Кузьминична. Понимаю тяжело всем жить. Дарья на ферме, с утра до ночи, тёща с больными ногами только ворчит, да на судьбу злится. Я терплю: первый встаю, печь топлю, воду ношу, скотину кормлю, потом сам на работу. Вечером загляну им всё не по нраву. Попробуй ответить крик на неделю, если молчишь опять злишь. Душа-то моя тоже устаёт, не медная ведь.
Он смотрел в мерцающее пламя в печке и говорил, говорил… Как плотину прорвало. Как неделями не разговаривают с ним, как за спиной шепчутся, как банку мёда прячут лучшую. Как на день рождения Дарье новую шаль в Москве купил на премию, а она глаза отодвинула: «Лучше бы сапоги прикупил, ходишь, людей смешишь». Сидит этот большой могучий мужик, а на лице тоска щенячья, слёзы по бороде.
Я ведь своими руками дом строил, шепчет. Каждое бревно помню. Думал гнездо будет, семья, а вышла клетка. И птицы в ней злые. Сегодня опять тёща: «Дверь скрипит, спать не даёт, ты не мужик, а посмешище!» Я за топор схватился думал петлю поправить, а сам стою и на сучок на яблоне смотрю… Тяжело было в ту минуту, едва прогнал черные мысли. Собрал вещички, хлеба краюху сунул и к тебе. Переночую где-нибудь, а утром на станцию куда глаза глядят. Пусть сами живут, может хоть тогда меня вспомнят хорошим словом, да поздно будет.
Я поняла тогда: совсем худо. Это не усталость, а душа на краю.
Так, Звягин, сказала я строго. А ну-ка, вытирай слёзы. Не по-мужски это уходить. Подумал, что с ними будет? Дарья одна всё хозяйство потянет? Клавдия Михайловна кому нужна будет с её болячками? Ты за них отвечаешь.
А я для кого живу, Кузьминична? Кто меня жалеет? горько усмехнулся он.
Я пожалею, ответила я твёрдо. Ты болен, Стёпа, у тебя «усталость души», и лечится она не микстурой, а заботой. Слушай меня: иди домой. Всё, что скажут молчи, не смотря в глаза. Ляг на кровать, отвернись к стене. А с утра я сама приду. И никуда ты не уйдёшь, понял?
Он с сомнением кивнул и ушёл в промозглую ночь. А я сидела у печки и думала, какой же я медик, если самое сильное лекарство доброе слово, а люди его друг другу жалеют.
Едва рассвело, стучу в их калитку. Открывает Дарья, хмурая, сонная.
Чего, Кузьминична, с утра пораньше?
Стёпана смотреть пришла.
В избе холодно, не по-домашнему. Клавдия Михайловна на лавке укуталась, зло на меня смотрит. Стёпа на кровати, лицом к стене.
Да здоров он, как бык, дрыхнет, фыркнула тёща. Работать надо.
Я к Степану подошла, лоб потрогала, в глаза заглянула а он тихий, только скулы заходят.
Встаю, на женщин смотрю строго:
Девки, плохо у вас дело. Сердце у Стёпана как натянутая струна, на пределе. Ещё немного лопнет. Останетесь одни.
Дарья с удивлением посмотрела, а у Клавдии Михайловны вскинулись брови не верит.
Да не выдумывайте, Кузьминична! Он вчера дров скинул полдвора в щепках.
То было вчера. Сегодня край ему. Задолбали вы его придирками и ворчанием. Думали, каменный? А он живой, и душа у него болит. Вот моё лекарство: полный покой, никакой работы, полная тишина. Ни слова упрёка! Ласка и забота как с хрустальной вазой. Будете вылечится, не будете в больницу, а из неё, сами знаете, не все возвращаются.
Вижу страх в их глазах, настоящий. Ведь при всей ворчливости всей душой на нём держатся. Он им стена.
Дарья к кровати подошла, за плечо мужа тронула. Клавдия Михайловна только губы поджала, но промолчала.
Я ушла, оставила их с их страхом и совестью.
Первые дни, как потом рассказывал мне шепотом Степан, в доме стояла звенящая тишина. Все на цыпочках, Дарья ему бульон приносит, тёща крестится никого не узнаешь. Потом лёд начал таять. Как-то проснулся Стёпа от запаха печёных яблок с корицей любимое блюдо с детства. Огляделся: Дарья на табуретке яблоко чистит, увидела вздрогнула.
Кушай, Стёпа, горячее
Он впервые за много лет увидел в её глазах не раздражение, а заботу неловкую, но родную.
А через день Клавдия Михайловна принесла шерстяные носки, сама вязала.
Ноги грей.
Степан лежал, смотрел на потолок и впервые за долгие годы чувствовал себя не пустым местом, а нужным человеком.
Прошла неделя. Прихожу в избе тепло, пахнет свежим хлебом. Стёпа за столом, Дарья молоко льёт, тёща пироги подаёт. Молчат, но в доме мир.
Стёпа посмотрел на меня в глазах спокойная благодарность. Улыбнулся. И в эту улыбку будто свет влился в избу. Дарья тоже улыбнулась, а Клавдия Михайловна повернулась к окну, краем платка слезу смахнула.
Больше я их не лечила они друг друга лечить стали. Не стала их семья картинкой из журнала. Тёща иногда ворчала, Дарья бывала резка, но после чай заварит или по плечу проведёт. Они научились замечать в друг друге не промах, а человека, уставшего, родного.
Иногда, проходя вечером мимо их двора, вижу: сидят втроём на завалинке. Стёпа что-то чинит, женщины семечки лузгают, тихо беседуют И так на сердце становится светло, по-домашнему тепло. Ведь ведь счастье, оно не в подарках, а в тихих вечерах, яблочном пироге, тёплых носках, связанных заботливыми руками, и в чувстве, что тебя ждут и ценят.
Вот и выходит, что самая горькая таблетка не лечит душу так, как добрые слова и внимание. А иногда человеку надо до предела испугаться, чтобы понять, как много значат родные, и какой ценой даётся счастье под одной крышей.
