Самое важное
Температура у Саши подскочила за считанные минуты. Градусник показал 40,5, и почти сразу по всему телу девочки прошла судорога. Юлия оцепенела на мгновение от невыносимого страха, потом кинулась к дочери, унимая дрожь в руках.
Саша стала захлёбываться белой пеной, дыхание рвалось тяжело, как будто что-то душило её изнутри. Юлия пыталась открыть ей рот пальцы цеплялись и скользили, но она справилась. Девочка вдруг обмякла, потеряла сознание. Пять минут или десять невозможно понять. Время шло ударами сердца Юлии, которые гремели в висках.
Юлия следила, чтобы язык не запал и не перекрыл воздуху путь, придерживала голову дочери, пока судороги мотали её, как куклу под током.
Для Юлии ничего не существовало, кроме одного: Саша должна снова дышать. Она должна вернуться.
Юлия кричала на кухню, в пустой угол, в окно на улицу и в небо. Кричком бросала в трубку 103 имя дочери: «Саша! Саша!», будто могла этим вытянуть её обратно.
Позвонив мужу, Юлия, задыхаясь от рыданий, прошептала:
Саша она чуть не умерла
Но в телефоне Павел услышал только одно глухое, страшное слово: умерла.
Он схватился за грудь, пронзило острой болью, как будто в сердце ткнули раскалённым железом. Подкосились ноги, и он медленно осел на пол, теряя всё: силы, мысли, веру в завтра.
Вокруг кто-то суетился подносили валидол, тёплую воду, гладили по плечу, бормотали что-то утешающее но всё разбивалось о монолит его отчаяния.
Павел не мог взять себя в руки: ладони мелко тряслись, стакан стучал по зубам, голос ломался на обрывках фраз:
У-у ммме С-саша у-у-мер ла
Губы посинели, дыхание сбилось, движения стали чужими.
Начальник Геннадий Алексеевич, не колеблясь, подхватил Павла под локти и практически затащил его в огромный чёрный внедорожник. Дверь захлопнулась с грохотом, от которого внутри всё сжалось.
Куда?! Куда ехать?! заорал он Павлу в лицо, пытаясь достучаться до сознания.
Павел, как ослепший, сидел с пустыми, широко открытыми глазами. Пару секунд даже не моргал, будто застрял между снами и реальностью.
Детская городская больница прохрипел он, выталкивая слова сквозь боль и страх.
Больница казалась невероятно далёкой для того, кто только что услышал самое страшное.
Геннадий Алексеевич вдавил педаль газа. Машину кидало по рядам, огни светофоров мелькали невесомыми мазками: красный зелёный всё равно! На перекрёстке рядом чуть не влетел блестящий «Ленд Крузер» отделяло их секунды и сантиметры. Геннадий выкрутил руль, машину занесло боком, шины провизжали по асфальту, искры вылетели из-под тормозов.
Чужой внедорожник промчался мимо и исчез, оставив за собой запах палёной резины и ощущение, будто сама смерть вот только что дотронулась до них.
Павел не заметил и этого. Слёзы текли ручьями, он сжимал кулак у губ и старался не завыть во весь голос.
Вдруг вспышка в голове. Как будто включили старую киноплёнку.
Саше три года. Она болеет ангиной температура запредельная, кровь в жилках стынет. Приезжает скорая, ставит укол, советует свечи. Саша в пижаме с кошечками, вся в слезах и жару. Юлия уговаривает её минут двадцать. Саша утирает глаза кулачками, шмыгает носом, сдаётся и печально говорит:
Ладно, ставь только не поджигай!
Павел тогда чуть не рухнул на пол от смеха. Недавно вместе зашли в храм и Саша запомнила, что свечи только зажигают.
Выхватив машину на вечерний проспект длинный, залитый фонарями, холодный, как сталь, Геннадий поехал быстрее.
А в памяти Павла мелькала следующая сцена: спустя пару недель Саша карабкается на огромный шкаф, ловкая маленькая обезьянка. Достигла почти потолка и вдруг шкаф начинает медленно крениться Грохот, вопли, Ира кричит, Павел бросается вперёд, но уже поздно.
Саша выжила. Испуг, синяки, слёзы и большая плитка «Аленки», чтобы утешить.
Увидев шоколадку, Саша тут же просветлела, вытерла нос и спросила с надеждой:
Можно две?
Для неё шоколадка как кнопка экстренного счастья.
Павел подумал тогда: если бы такой шоколад давали в каждой палате, врачи бы лечили даже отчаяние.
А потом Тихий вечер дома, у лампы. Юлия говорит:
Завтра зайдем в церковь, свечку за здоровье поставим.
Саша серьёзно в ответ:
Куда, что ли?
Юлия закрыла лицо руками, а Саша глядела так, будто не понимает, почему они смеются.
И сейчас в машине эта фраза больно ударила Павлу по сердцу.
Ведь именно в этих забавных моментах заключалась её настоящая жизнь.
Это была её жизнь.
Геннадий Алексеевич довёз до больницы. Остановились рывком, дверь распахнулась.
Саша жива! услышал Павел первое. Сразу увезли в реанимацию, последние часы врачи не выходят.
Юлию впустили к дочке, Павлу оставалось только ждать и молиться.
***
Был час ночи. Время, когда город замирает и становится пугающе одиноким. Павел смотрел на освещённое окно второго этажа, где Саша боролась за жизнь.
В окне появилась Юлия. Стояла, как каменное изваяние, руки по бокам, взгляд прямо сквозь стекло на него. Ни вздоха, ни жеста. Павел замахал рукой, позвонил трубку она не взяла. Только смотрела, как тень, та самая тень любви, что боится исчезнуть.
Вдруг телефон Павла коротко пискнул.
Зайдите, сказала чья-то усталая женщина.
Сразу сбросили.
Ужас опутал его с такой густотой, что стало трудно дышать. Тело не слушалось, как если бы сама земля держала его, не давая войти, чтобы сохранить от самого тяжёлого известия.
Он знал, что нужно идти, но ноги одеревенели от страха.
В этот момент из дверей вышла медсестра молодая, глаза усталые, мягкие кроксы истёрты до дыр. Она подошла к нему.
Павел смотрел на неё во все глаза, и внутри всё рухнуло.
Сейчас она скажет
Она наклонилась чуть ближе и сказала тихо, но ясно словно не приговор, а светлое благословение:
Будет жить. Кризис миновал
Мир качнулся.
У Павла задрожали губы, словно чужие. Он пробовал говорить «спасибо», «Господи», просто сделать вдох, но только края рта шевелились, руки дрожали, а по щекам текли невиданные прежде слёзы.
***
После той ночи многое для Павла потеряло цену.
Он уже не боялся потерять работу. Не стеснялся показаться смешным, неловким, потерянным.
Его держала только память о той ночи. О том, как за одну секунду всё может оборваться. О том, как легко исчезает человек, ради которого ты готов опустошить весь мир.
Всё остальное отошло в сторону, растворилось, как надоедливый шум за спиной настоящего страха.
Между миром До и миром После теперь пролегла невидимая, но вечная черта.
