Чудо в тёплой дымке
Полина вышла из московского роддома с младенцем на руках. Чуда не настало. Родные не пришли. Лужи на асфальте тянулись к облакам, отражая рассыпанное весеннее солнце. Закутавшись в мешковатую куртку, что висела теперь на ней мешком, Полина перекинула через плечо обновку с детскими пеленками и паспортами. Маленькое тельце уткнулось в неё, зарываясь в запах юности и тревоги.
Куда идти? Казалось, город растворяется в мареве Кремль то всплывает, то впаляет обратно в лабиринт улиц, а троллейбусы жужжат нотами забвения.
Мать с отцом настаивали: «Оставь мальчика, напиши отказ». Но у Полины рубцы не заживали ведь сама воспитана в детском доме, где сиротство щёлкало как шарик на счётчиках. Мать бросила её там, у порога, и когда стали взрослой, пообещала себе: с её ребёнком так не будет. Никогда.
Воспитывали её в Подмосковье Иван Сергеевич и Валентина Алексеевна. Сами небогаты, здоровье слабое, тепла в доме чуть больше, чем на улице, но дали девочке чуточку нежности. Полина уже знала: ответственность её багаж. Отец ребёнка исчезнул из её жизни, будто поезд ночью уехал в Сибирь. Говорил: “Познакомлю с родней, всё серьёзно”. Узнал о будущем, сказал: «Не время, не смогу». Пропал, номер стал безответным. Как билет на электричку, что теряешь в снегу.
Полина села на лавочку во дворе, закрыв лицо теплу. Куда податься? Говорили: есть какие-то дома для матерей, где время течёт сиренью, но она стеснялась вдруг там пахнет неизвестностью и молоком. Верила в последнее, что родные всё-таки увидят её и мальчика на крыльце, заберут. Не увидели, не забрали.
Она перебирала в голове: поехать бы в Тверскую область, в деревню к бабушке Варваре, что осталась на окраине мира там колодец блестит под луной, за окном орёт петух, и все старушки принимают чужих за своих. С детским пособием немного проживут, а потом может, устроится в сельпоо, а может, заведует станцией пригородных поездов. Главное верить: где-то стоит её удача, подкравшись в валенках.
Она только ухватила малыша крепче, вытащила из кармана потёртый телефон, и мир вдруг покатился зебра расплавилась, асфальт зашевелился. Машина, как огромная пельмень, выскочила из ниоткуда. Водитель, высокий и седой, выскочил, похожий на медведя-шатунa, и закричал:
Ты что, не видишь, куда идёшь, закричал он, и себя, и ребёнка загубишь, а мне старость в тюрьме коротать?
Полина испугалась, в груди хрустнуло. Малыш начал сопеть и тонко верещать, словно крошка-соловей в дупле. Мужчина посмотрел на них, растаял взглядом.
Куда идёшь, мама молодая?
Она, шмыгнув носом: Не знаю. Некуда.
Садись-ка в машину. Поедем ко мне, там разберёмся, чайку попьём. Не бойся, меня зовут Константин Григорьевич. Как звать тебя?
Полина.
И засеменили их шаги в пельменную машину, убаюканные моторами проснувшейся Москвы.
Константин Григорьевич привёз Полину с младенцем в свою просторную трёхкомнатную квартиру на Ломоносовском проспекте. Отдал ей целую комнату, сказал: «Устроись, покорми, поплачь, если надо. Потом решим».
Запасы у неё только горстка рублей в потертом кошельке. Попросила Константина Григорьевича купить подгузники, сонным голосом протянула всю валюту. Он только отмахнулся: «На кого мне тратить? Себя баловать поздно…»
Сбегал он к соседке Милене Васильевне женщине с золотыми серёжками, в белой шапке, врачом от Бога. Она с порога телефон в руки схватила, что-то записала в блокнот, целую простыню нужного выписала. Константин Григорьевич как бурый медведь притащил всё обратно домой.
А Полина, как кукла из шерсти, уснула прямо сидя, голова на подушку, босые пятки в воздухе. Малыш сопит, глаза светят луной. Константин помыл руки, взял дитя пусть Полина отдыхает.
Не успел выйти из комнаты, как услышал крик: Где ребёнок?! где мой мальчик?! Вбежал обратно, улыбаясь: «Вот твой ребёнок, не бойся. Хотел, чтоб ты поспала чуть дальше снов».
Соседка-врач скоро придёт, расскажет, как и что делать с этим карапузом. А пока чай заварился, и разговор пошёл:
Не ищи никакой деревни. Живи у меня. Квартира большая, я вдовец, дети давно ушли, работать ещё могу. Одиночество жжёт, а ты как свет в окошке.
У вас были дети? спросила Полина, трогая косу.
Был у меня сын, Аркадий. На Севере работал газ качал, полгода снег, полгода Москва. Аркадий в институте учился, девушку полюбил, хотели жениться, ребёнка ждали. Всё тянули моего возвращения, чтобы свадьбу сыграть… Не дождались: он на мотоцикле разбился, сердце не вынесло у жены, так и похоронили вдвоём почти… Невестка исчезла, только фото осталось, знал ждёт ребёнка от моего Аркадия. Искал, искал пропала. Поэтому прошу: останься, Полина. Пусть будет мне дом и семья на старость.
А мальчика как назвала?
Савва… Вот почему-то Савва, сердцу нравится, хоть имя редкое.
Савва? Полина! Это ведь имя моего сына! Я тебе имени не говорил. Вот нынче и чудо будто мир вертелся-вертелся и совпал для двоих. Останешься?
Останусь… мне идти некуда. Детдом, правда, что-то дал, но как-то всё не приживается. Мама родная меня во двор детдома положила, на одеяльце только цепочку с кулоном оставила.
Ну-ка, иди переоденься в новую одежду, купил тебе юбку, кофточку, и поможешь с хозяйством. Ванночку помыть надо, соседка скоро покажет, как купать. А покушать самим особенно маме, для молока.
Когда вышла она из комнаты косынка на плечах, глаза светятся Константин Григорьевич увидел на шее цепочку. Неужели та самая? Полина достала кулон, положила на ладонь. В этот миг пол словно плыл, воздух заплясал сизой дымкой, комната завертелась.
Позволь, покажи-ка. Я сам его заказывал… его открыть не так сразу получится, с трудом выговорил он, руки дрожали. Щёлкнул пальцем кулон раскрылся: там прядь светлых волос.
Это волосы моего Аркадия… прошептал он. Значит, ты моя внучка?
Вся квартира превратилась в акварель, узоры клёнов пошли кругами по обоям.
Давайте тест сделаем! предложила Полина.
К чему? Ты моя, Савва мой правнук. Больше не поднимем этот вопрос. Ты на Аркадия похожа, черты всё время знакомые мелькали, а теперь понял. Фото твоей мамы есть… покажу тебе обоих родителей.
За окном Москва дрожала как река, и в комнату вползало неожиданное, тихое чудо.
