Было это годы назад, когда я, Сергей Иванов, жил в своем доме на окраине Москвы. Всё тогда казалось сравнительно простым один и тот же пейзаж из панельных многоэтажек, тот же почтовый ящик, неизменные записки об отключениях воды и пропавших котах. Однажды, возвращаясь после смены на станции техобслуживания, я замешкался у стенда в подъезде: новый лист, свежий, слабо дрожащий на кнопках. Заголовок крупный, властный: «Сбор подписей. Требуем вмешательства». Ниже шли фамилия одной из жительниц пятого этажа и краткий перечень обид: ночные крики, удары, «нарушение закона о тишине», «опасность для жильцов». Внизу уже стояли подписи аккуратно по одной, размашисто и порой просто крестиком.
Я вчитался, потом пробежал текст второй раз, хотя смысл был ясен сразу. Рука машинально потянулась к авторучке в кармане куртки привычка, выработанная за годы проверок и подписей на работе. Но я остановился. Не потому что был против: просто не любил быть частью чьей-то спешки и чужих конфликтов. За двенадцать лет в этом доме я научился держаться особняком: у меня своих забот хватало и без подъездных войн. Работа круглосуточные смены, мать после инсульта на другом конце города, Артём сын-подросток, который то вообще молчит, то вдруг вспыльчиво спорит о пустяках.
В подъезде было тихо, как в заснеженный февральский вечер: только лифт где-то тяжко закрылся, и всё стихло. На четвёртом я привычно подогнал ключи в скважину и, уже взявшись за ручку, оглянулся наверх туда, где жила Валентина Петровна. Ей было лет пятьдесят с небольшим, крепкая, собранная, всегда коротко стриженная, с тяжёлым внимательным взглядом. Валентина Петровна здоровалась редко и отвечала так, будто её каждый раз выдёргивают из чего-то важного и личного. В основном я встречал её с пакетами из «Пятёрочки», а порой с ведром она яростно драила пол у своей двери. Ночами, действительно, из её квартиры раздавались глухие стуки и крики. Иногда казалось, будто там двигают мебель или что-то волокут.
Чат дома я открывал редко в основном из-за парковки и мусора. Сообщения про шум на пятом плотно шли уже несколько недель:
«Опять ночью! Ребёнок напугался!»
«Я после ночной смены как зомби. Куда обращаться?»
«Это не просто стуки я слышала, она мебель тащит»
«Надо вызывать участкового. Закон один для всех!»
Я листал, не отвечая. Не святой: если меня среди ночи будил грохот, я ворочался в кровати, раздражение нарастало. В такие минуты хотелось, чтобы кто-то другой переработал проблему, а утром я просто бы прочёл: «Всё, разобрались».
Однажды вечером, всё же наваждение победило, я написал в чат: «Кто собирает подписи? Где бумага?»
Быстро отозвалась старшая по подъезду Нина Васильевна из третьей квартиры: «На первом этаже. Завтра встречаемся в семь у меня. Хватит терпеть!»
Я сперва подумал о школьных собраниях: когда всё уже решено, тебя приглашают просто расписаться.
На следующий день я, волей случая, столкнулся с Валентиной Петровной. Она шла вверх по лестнице, неся две тяжёлые сумки, и дышала часто. Я взял одну из сумок, не спрашивая разрешения.
Не надо, сказала она резко.
Давайте помогу, отвечаю.
Она молчала, пока мы не дошли до её двери, а потом будто нехотя вырвала сумку из рук:
Спасибо, ровно, как отмашка.
Я уже собрался уходить, но вдруг за её дверью услышал тяжёлое дыхание, сдавленный стон. Валентина Петровна посерьёзнела, ключ дрогнул в замке.
У вас всё в порядке? брякнул я.
Всё нормально, отрезала она, быстро скрывшись.
Я спустился, но звук застрял в памяти. Не та шумная возня, а что-то мучительно-человеческое.
Через пару дней на её двери появилась записка: «ХВАТИТ ШУМЕТЬ! НЕ ОБЯЗАНЫ ТЕРПЕТЬ!» Маркером, сердито и крупно. Я некоторое время смотрел на бумагу. Вспомнил, как в моём детстве на нашей двери писали, когда отец напивался и бесновался ночами. В ту пору злость у меня была не на отца, а на людей вокруг на их молчание, на шёпот за углом.
Я бесшумно снял записку и выбросил её не в подъездный мусоропровод, а на улице, чтобы никто не увидел, как валяется чужое позорище.
Чат только разгорался:
«Она нарочно шумит, ей всё равно!»
«Выставить её! Пусть в частном доме живёт!»
«Участковый говорит нужно коллективное заявление».
Я ощутил, как слова «шум» превращаются в «она». Уже не события обсуждаются, а человек как раздражающий объект.
В ту субботу я поздно вернулся со станции. Лифт пахнул освежителем и сигаретами. На четвёртом я услышал сверху сильный удар. Не ремонт падение. Следом женский голос, сдержанный:
Ну, держись почти
Я тихо поднялся на пятый. За дверью Валентины Петровны свет под порогом. Я постучал.
Кто там? голос был тревожный.
Сергей, снизу. Вам помощь нужна?
Она открыла цепочку, на лице мокрое пятно.
Всё нормально, спасибо, резко.
Изнутри донёсся глухой стон.
Я могу
Это мой брат, отчеканила она. После инсульта, лежачий.
Дверь тут же закрылась.
Я долго не мог уснуть. В голове крутилось: лежачий человек, тяжёлый подъем ночью, ночные вызовы скорой, злой шёпот соседей внизу.
На собрание пошёл больше из стыда, чем из интереса. Уже у двери Нины Васильевны столпились люди: в тапках, кто в халате, кто в куртке. Пахло напряжением.
На кухне лежала эта самая бумага для подписей, рядом ссылка на закон «О тишине».
Так жить больше нельзя, сходу сказала Нина Васильевна. Нам всем тяжело. Я давление меряю, дети просыпаются от криков Мы не против человека, но нельзя так!
И я заметил, как все оживились, услышав: «не против человека».
Как будто шкаф скинули, вставила молодая женщина с шестого. Всё и ночь насмарку!
Отец после операции, сказал мужчина. Сердце слабое.
Каждый раз полицию! предложил кто-то.
Я слушал и понимал: они не выдумывают, они реально замучены.
Кто с ней пытался поговорить? робко спросил я.
Я, ответила Нина Васильевна. Она хамит и дверь захлопывает.
Я хотел рассказать про брата, но засомневался: не имею права за другого.
Может, у неё
У всех у нас свои беды! перебила она. Но никто такого шума не устраивает!
В это время в прихожей раздался звонок и в кухню вошла Валентина Петровна. В руках папка с бумагами и телефон. Лицо напряжённое.
Мы тут обо мне? спросила она.
Да, обсуждаем, подтвердила Нина Васильевна.
Валентина Петровна положила бумаги на стол:
Это мой брат. После инсульта лежачий, инвалид первой группы. Каждый приступ я его переворачиваю, чтобы не задохнулся и пролежней не было, иначе скоро не будет ни его, ни меня. У меня вызовы скорой, вот бумаги, назначение врача, вот записи звонков! Я не обязана вам доказывать. Вы собираете подписи как на врага, будто тут дискотека по ночам!
Всем стало неловко.
Мы не знали, выдохнула женщина с шестого.
Не знали потому что не спрашивали! Красную бумагу на дверь: «Хватит шуметь» Какие меры хотите? Чтобы я вынесла его во двор?
Да никто не хочет, развела руками Нина Васильевна. Но ночами нельзя!
Валентина Петровна рассмеялась глухо.
Хотите вызову одновременно полицию и скорую. Запишете, что слышали, как я поднимаю взрослого мужчину? Или расписку поставите?
Нам что, теперь мириться? спросил мужчина.
А мне что делать? Мне не легче.
Повисла пауза.
Мы ведь все соседи, сказал я, не враги. Давайте по-человечески. Если ночью что-то просто пишите коротко: «Скорая» или «Приступ». Чтобы люди понимали, что случается не по вашей воле.
Я не обязана, упрямо. Но потом мягче: Ладно, если получится.
А если грохот не обсуждать в чате, а просто позвонить, спросить: не нужна ли помощь.
А если нам нахамят? спросила женщина.
Значит, вы сделали по-соседски, пусть ваше дело чисто.
Может, как-то смягчить шум коврики под мебель, под кровать Я помогу переставить, если надо, предложил я.
Кровать не двигается, там подъёмник. Но коврики… можно И ещё если иногда кто-то мог бы посидеть с братом пару часов днём в аптеку бы сходить…
Я смогу в среду, неожиданно согласилась женщина с шестого. У меня мама рядом.
И я помогу днём, мужчина промямлил.
Напряжение стало меньше, но привычное недоверие всё равно крутились где-то в углах.
А что с этим листом делать? спросила Нина Васильевна, оглядывая подписи.
Пусть если кто-то реально хочет жаловаться делает это лично, сказал я. Массовое подпись не решает сути.
Значит, вы против порядка? сдавленно спросила она.
За порядок. Но истинный порядок не дубина, а правило.
Согласна, выдохнула Валентина Петровна.
Лист убрали. С того дня у стенда он больше не появлялся.
Чат преобразился: «Договариваемся Валентина Петровна заранее пишет про экстренные случаи. Помочь днём записывайтесь ко мне». Привычно ворчливый разговор стал чуть конструктивнее. Появилось странное слово «график».
В ту же ночь снова был сильный стук. Я проснулся, посмотрел в чат: «Приступ. Скорая едет». Всё сухо и по делу.
С утра встретил Нину Васильевну в лифте опухшая, мятая.
Опять шумели, пожала плечами.
Скорая была, ответил я.
Я теперь хоть знаю почему но всё равно не высыпаюсь.
Может, попробовать беруши? предложил я, зная, что это не лекарство.
До чего дожили, горько усмехнулась она.
Днём я поднялся наверх с резиновыми накладками для мебели и плотным ковриком. Дверь Валентина Петровна открыла сразу.
В квартире воняло лекарствами, глухо, сыро. На кровати худой мужчина с открытыми глазами и чужим взглядом. В углу самодельная конструкция от пролежней. Я понял, почему кровать двигать нельзя.
Вот коврик и накладки, сказал я. Будет тише.
Спасибо, сказала Валентина Петровна уже иначе.
Телефон зазвонил. Она быстро ответила и помрачнела: «Соцзащита. Только два часа сиделка в неделю и очередь»
Я не нашёлся с ответом. Их «график» был заплаткой, а не решением.
В чате снова спорили: «А почему мы должны помогать?» «Пусть оформляет всё как положено». Кто-то ругался, кто-то объяснял.
На стенде на первом этаже скоро появилась некая «ведомость»: дни недели, часы, фамилии, телефон Валентины Петровны. Всё аккуратно, не по-русски даже будто расписание в поликлинике. Цвета стыда у меня от этого листа всё равно не проходило: вроде и помощь, но слишком напоминает расписание чужих бед.
Однажды ночью я всё-таки поднялся наверх. Был сильный грохот, и я услышал, как Валентина Петровна ругается не на людей, а на собственное бессилие. Я вошёл по её приглашению; вместе мы подняли её брата, уложили на место. Она ничего не сказала ни «прости», ни «спасибо». Только взглядом дала понять: спасает себя и его как умеет.
Наутро встретил соседа Виктора он тогда тоже подписал лист. Виктор отвёл глаза:
Я тогда не знал деталей. Просто осточертело
Теперь вопрос только в том, что дальше, ответил я.
Постепенно компромисс устоялся. В чате иногда появлялось короткое уведомление, к ночному шуму относились спокойнее, многие стали чаще целенаправленно помогать. Но разговоры в подъезде стали короче, даже когда обсуждали лампочку всё с каким-то опасением.
Как-то вечером я встретил Валентину Петровну с тяжёлым пакетом. Она выглядела усталой.
Как брат? спросил я.
Жив, тихо ответила она.
На четвёртом приостановился у двери.
Если что стучите.
Впервые она сказала:
Я на собрании не хотела всех
Я понял.
Когда дверь за ней закрылась, я подумал о том, что обычный лист бумаги может так менять людей: подписаться против или вписать, что готов подменить на час. О том, как коротка на самом деле дистанция между «врагом за стеной» и соседом, который молча помогает.
В чате вечером мелькнуло: «Спасибо тем, кто дежурил сегодня. Просьба не обсуждать личное здесь». Сообщение быстро потонуло в привычных обсуждениях вчера мусор, завтра лифт.
Я выключил телефон, поставил чайник на плиту. Знал: возможно, ночью опять раздастся глухой удар. И теперь, проснувшись, я буду думать не только о своём сне. Эта новая привычка не сделала меня лучше. Она просто сделала меня настоящим участником чужой, но уже немного нашей общей жизни.
