В тот странный вечер, где время текло вспять и дождик стучал по замызганному окну, в мой фельдшерский пункт явился самый молчаливый человек всей округи Степан Иванович, сибиряк могучий, крепкий, вылитый старинный былинный богатырь. Вот бывает так: смотришь спина прямая, ладони словно две хлебные лопаты, вся жизнь в мозолях. А в глазах безбрежное спокойствие, как тихий омут у лесной кромки, такой, что отражает и небо, и тоску.
Степан никогда не жалуется, не спешит со словом. Кому дрова наколоть сразу здесь, бабе одинокой крышу подправить не зовут, сам приходит, молча машет топором, кивает и исчезает. А тут вдруг дверь открылась проклято-тихо, будто сама ночь просочилась в избу с сыростью и недомолвками. Стоит он на пороге, губы сухие, греет ушанку в ладонях, головы не поднимает, будто боится встретиться с моими глазами. С пальто каплет, на сапогах грязь, руки дрожат.
Заходи, Степан, не стой, молвила я фельдшерша Анна Семёновна, сама ставлю чайник, траву душистую кидаю знаю я, что ни одна сельская беда лучше лечится не порошком, а чаем с чабрецом. Степан сел на край кушетки весь как бы сломался, будто медведь, застывший в капкане. Нет слов, только тиканье часов бьётся в тишине, высчитывает в пустоте каждую его тяжёлую паузу.
Я всунула ему в руки стакан с горячим чаем, согреть бы его. Но у Степана пальцы ледяные, зубы стучат. Он поднёс стакан к губам, а руки предательски трясутся, чай проливается на ладони. И тут по щеке через всю усталую щетину прокатилась тяжёлая мужская слеза. За ней другая. Он не рыдал, не стенал просто сидел, и тихие слёзы исчезали вжёсткой чёрной щетине.
Ухожу я, Анна Семёновна, выдохнул он так, что будто бы ветер с Дона пронесся. Всё. Хватит, больше не вынесу.
Я села рядом, положила свою шершавую ладонь поверх его руки. Он вздрогнул, но руку не убрал.
Куда ж уходишь, Степан?
От баб своих, глухо сказал он. От жены Агнии, от тёщи Глафиры Ивановны. Измотали, заели, житья нет. Как с воронами под одной крышей куда ни сунься, всё не эдак. Суп сварю «пересолил», полку прибью «у всех как у людей, а у тебя руки не оттуда». Грядку вскапаю «сорняк остался». День за днём, год за годом одно жужжание, словно комар надо ухом.
Он сделал большой глоток и тяжело выдохнул.
Я ведь не барин, Анна Семёновна. Всё понимаю жизнь нелёгкая, Агния с утра до ночи на коровнике, устает. Тёща с болячками на лавке сидит, только и знает, что лютовать. Понять всё можно А потерпеть сил нет. Утром первый встаю печку затоплю, воды притащу, скотину покормлю. Потом на работу, вечером возвращаюсь опять всё не так, слово не туда крика на три дня. Молчишь ещё хуже. «Что молчишь, кота за язык съел? Или снова что замышляешь?» Душа, она ж не из чугуна устает.
Он смотрел на пламя в печке, а речь у него лилась сама, как весенний разлив про то, как неделями никто с ним ни слова, будто и нет его вовсе; как прячут ягоды за печкой, чтобы самому досталось побольше; как на именины Агнии подарил пуховый платок, на премию купленный, а она его швырнула: “Лучше бы себе сапоги купил!”.
Вот так сидела я напротив, а передо мной рослый мужик размякнул, плачет тихой, глубокой тоской. И так больно стало слушать его будто мне самому по ребрам ударило.
Дом этот я собрал своими руками, бревно к бревну, думал гнездо будет, а стал ты мне, Анна Семёновна, клеткой. В ней злые птицы, а земля под ногами холодная. Сегодня вот тёща опять: «Дверь скрипит! Не мужик, а что-то недоделанное!» Я топор схватил, к петле подлез. А сам стою под яблоней, смотрю на ветку Мысли черные Отмахнулся, да едва-едва. Собрал котомку, хлеба кусок и к вам. До утра где-то пристроюсь, а рассветёт куплю билет до Костромы да уеду. Пусть сами живут, может, тогда обо мне хоть одним словом добрым вспомнят когда поздно будет.
Тут я поняла: нельзя ему уйти сейчас. Нет. Это не просто мужская жалоба, это предель. Всё внутри оборвалось, и если отпустить пропадёт человек.
Ну что, Иванович! строго сказала я, как мать. Быстро вытер слёзы и домой. Женщин своих жалко? А кто их, если не ты? Агния на хозяйстве одна пропадёт, тёща совсем в одиночестве. Ты для них стена. За себя кто постоит?
А за меня кто, Анна Семёновна? прошептал он. Меня кто пожалеет?
Я, твёрдо сказала я. Потому что твоя болезнь износ души, а лечиться тут придётся долго. Вот тебе лекарство: идёшь домой, молчишь, на упрёки не откликаешься. Ложись, глаз не поднимай. Завтра утром я к вам приду никуда не уйдёшь!
Он посмотрел с недоверием, но в глазах на секунду мелькнула надежда. Допил чай, крякнул по-стариковски, потянул воротник и ушёл в глухую, сырую ночь, будто тень от большого дерева. А я всё сидела возле печки, думала, что десять раз вправдивее доброе слово, чем наилучшее лекарство, если сказать вовремя.
На рассвете стучу к ним в калитку, зубы стучат от утреннего холода. Открывает Агния лицо мрачное, глаза сонные.
Чего вам, Анна Семёновна, среди бела дня?
Степану вашему помочь пришла, молчу об остальном.
В избе холодно, тишина нездешняя. Глафира Ивановна сидит на лавке, как идол, в платке, свирепо щурится. Степан лежит на кровати, как я велела, спиной ко всем.
Чего его лечить? Здоров, как лось, только бы лениться, прошипела тёща.
Я подошла к больному, посмотрела строгим глазом, вроде бы слушаю его, а сама мельком к женщинам.
Плохи ваши дела, девки, говорю я вдруг. Сердце у вашего мужа, будто струна на балалайке: вот-вот лопнет. Измотали вы его напрочь. Горюете, что он крепкий мужик, а он не железка. Вот моё назначение: покой, ни минуты работы, ни одного колкого слова. Будете как за хрусталём ухаживать: поить бульоном, укрывать одеялом. Иначе прямо в областную больницу, а обратно из таких мест возвращаются не все.
Увидели я в их глазах настоящую страшную тревогу. Ворчливые, строгие, а без него как курица без крыла. Мысль, что могут остаться одни, пробила их сердце.
Агния робко села рядом, взяла мужа за руку, тёща поджала губы, но молча отступила в угол. Я ушла, оставив их наедине с их страхом, с их совестью. И стала ждать.
Первые дни в доме стояла звонкая тишина, как на озере в полдень. Разговаривали шёпотом, Агния приносила бульон, Глафира Ивановна машинально крестила спину зятя. Это казалось странным и неловким, но крики исчезли.
А потом лёд тронулся. Как-то утром Степан проснулся от запаха печёных яблок любимого детства, корица и сладкая парка. Повернулся Агния чистит яблоко, вдруг смутилась.
Кушай, Стёпа горяченькое, едва слышно сказала.
И впервые за долгие годы он увидел в её глазах тихую заботу, неуверенную, но настоящую. А через день тёща принесла шерстяные носки, сама связала:
Ноги держи в тепле, проворчала, а в голосе уже не было злости.
Степан лежал, смотрел в потолок, и впервые почувствовал себя не мебелью, не рабочим скотом, а человеком нужным, любимым, которого боятся потерять.
Через неделю зашла я ещё раз. В доме запах свежего хлеба, тепло, тихий разговор. Степан сидит за столом, бледный, но уже не потерянный. Агния поставила ему молока, тёща пирогов пододвинула. Ворчания нет, взгляды мягче стали.
Степан кивнул мне и улыбнулся редко, по-мужски, благодарно. От этой улыбки будто вся изба наполнилась светом. Агния в ответ тоже улыбнулась, а тёща отвернулась к окну да незаметно смахнула слезу с уголка глаза.
С той поры они стали сами себе лекарством. Семья не сказочная, но сырость ушла, острая обида размягла. Если тёща ворчала, то потом заваривала чай с малиной, Агния после вспышки тихо садилась рядом. Вместе учились видеть в близких не только промахи, а человека, который устал, которого любят.
Иногда я иду мимо их крыльца, а они все троём на лавочке Степан чинит старую рыбацкую сеть, женщины щёлкают семечки, глухо смеются. И так мне становится светло, по-доброму тихо. Ведь счастье оно в вечернем сумраке, в запахе яблочного пирога, в крепких носках, и в том, что дома все ждут тебя.
Вот так и подумайте: лечит ли жёлтая таблетка, или простое доброе слово, сказанное вовремя? А может, и нужно человеку иногда испугаться чтобы понять, как много у него счастья прямо сейчас?
