Выбирай мать или я
Телефон зазвонил в половине одиннадцатого вечера, когда Марина уже лежала в своей комнате на старом диване, склонившись над книжкой. Валерий сидел в гостиной за компьютером, оттуда тянулся глухой голос ведущего новостей «Вести».
Номер был незнакомый, но с кодом их родной Полтавы.
Алло, Марина попыталась говорить спокойно, но внутри уже все съежилось от тревоги.
Это Людмила Сергеевна, соседка ваша по улице, сказала незнакомая женщина. Вы меня, наверное, не знаете. Дело вот какое Ваша мама, Надежда Константиновна, сегодня утром упала. Я зашла вечером, она лежит на полу, толком и сказать ничего не может, правая половина лица
Марина быстро отбросила книгу, начала нащупывать тапки ногой.
В больницу ее?
Скорую вызвали час назад, везли в областную больницу. Врачи сказали похоже на инсульт. Я у нее в телефоне долго ваш номер искала…
Спасибо вам большое, Людмила Сергеевна. Спасибо, Марина едва слышно выдохнула.
Отложив трубку, она еще минуту стояла в полутемной комнате, держа телефон крепко обеими руками, словно могла этим удержать происходящее. Потом пошла к Валерию.
Он устроился в мягком кресле, в дорогом шелковом халате, с бокалом «Боржоми». На вид пятьдесят пять, лицо ухоженное, виски аккуратно подстрижены. Человек, которому в жизни обычно все удается. Лишь один взгляд в его сторону, и все воспоминания о счастливых вечерах вдруг стали какими-то чужими.
Валера, маме плохо. Инсульт. В областную больницу на Богдана Хмельницкого отвезли.
Он повернулся, приглушил звук телевизора.
И что теперь?
Я поеду к ней. Надо ехать прямо завтра утром.
Езжай, Марин, я тебя не держу.
Валерий, нам нужно это обсудить. Маме семьдесят восьмой год. Она одна больше жить не сможет. Надо решать, что дальше делать.
Он снова взял пульт и, чуть прибавив звук, пожал плечами.
Мы уже обсуждали подобное. Просто теперь это случилось на самом деле, да? Но я свою позицию не меняю. Мы не можем взять ее к нам. Нигде тут для нее места нет.
У нас четыре комнаты. Одну можно оставить маме. Ремонт подождет.
Нет, ремонт не должен ждать. Он говорил спокойно, почти без эмоций. Так было обиднее, чем если бы он разозлился. Я договорился с рабочими, задаток перевел, материалы заказал ещё зимой.
Я говорю тебе о моей матери, о больном человеке, Марина вцепилась в подлокотники кресла.
Марина. Ты меня извини, но я не хочу здесь больницу устраивать. Мне нужен покой. Я работаю. Это и моя квартира тоже.
Откуда-то из-за окна доносился шум вечернего города валялся под окнами снег, где-то вдалеке ругались во дворе.
Давай наймём сиделку, наконец произнесла Марина. В Полтаву, чтобы ухаживала нормально. Деньги есть.
Можем. Нанимай. Только езди тогда к матери сколько хочешь. Я не препятствую.
Мне придётся там бывать постоянно, Валерий. Это три часа на поезде.
Понимаю. Что ещё?
Такое его «никто тебя не держит» прозвучало легко, привычно, почти равнодушно, будто бы вопрос решён давно, и осталась только формальность. У Марины внутри стало пусто, как будто вдруг земля уходит из-под ног.
Она ушла в спальню и лежала всю ночь, уставившись в холодный потолок.
Утром она поехала в Полтаву одна.
Областная больница встретила её запахом старой побелки и хлорки. На шестиместной палате, в углу у окна, на кровати лежала Надежда Константиновна. Правая половина лица опущена, рука безвольно лежит на пледе. Марина подошла, взяла материнскую ладонь, холодную, лёгкую.
Мама. Я здесь. Всё хорошо, мама.
Мать что-то пыталась сказать, но только тихо моргнула одной стороной.
Не говори. Я рядом.
Доктор, женщина в халате, усталая, с тёмными кругами под глазами, объяснила всё без лишних эмоций. Инсульт, сильный. Паралич. Прогноз осторожный. Восстановление минимум полгода, почти наверняка нужен уход.
Жить одна ваша мама уже не сможет, сказала она. Родных никто, кроме вас?
Марина кивнула.
Весь день она провела в палате: кормить с ложечки жидкая овсянка, разговаривать только сама, мама молчит, но смотрит с пониманием, учительский ум ещё не погас.
К вечеру Марина позвонила Валерию.
Как она? сухой голос из большого города.
Плохо. Не встанет. Заболеет погибнет одна.
Делай как знаешь. Я вмешиваться не буду. Только учти: если остаёшься там, здесь у тебя всё рухнет работа, жизнь, привычное.
Я всё понимаю. Я не могу уехать, пока мама не поправится.
Ясно. Ну что ж, решай сама.
Что-то в этом голосе окончательно оборвалось, как обламывается ветка и тишина. Она осталась в Полтаве.
Дом матери стоял на краю улицы Широкой, деревянный, облезлый, с уходящей во двор калиткой. Внутри всё чисто, аккуратно: крохотная кухня с потрескавшимися стенами, узкая прихожая, две комнаты в одной материнская кровать, в другой старая софа Маринина детская. Всё до боли знакомо. Такие же русские деревянные наличники, вышитые рушники на иконах, фотографии семьи на стенах отец, ушедший десять лет назад, сама Марина в школьной форме, faded photo of unknown ancestors in monochrome.
Марина затопила печь руки всё помнили, только уверенности уже не было. На второй день топка затухла, синеватый дым в комнате, и она пошла к соседу за помощью.
Николай Степанович жил через дорогу: рослый мужчина, лет пятидесяти пяти, лицо простое, с замятыми чертами. Он подчинил печку, застучал топором, объяснил про тягу. Чаём угостился только чтобы не обидеть хозяйку.
Так начались новые дни. С утра больница, массаж для матери, гимнастика, логопед Светлана Ивановна, строгая и ласковая сразу. Марина научилась переворачивать мать, кормить ложкой, не показывать усталости, подыскивать слова поддержки. Надежда Константиновна медленно, с трудом вытягивала из памяти буквы, пробовала выговаривать имя дочери, временами злилась и даже плакала.
С Валерием разговаривали редко. Он иногда перечислял гривны на карту, не писал ни слова в сопроводительном сообщении. Всё стало как бы официальным, отчуждённым, только ещё держалось кое-как.
В ноябре Марина застряла с крыльцом гнилая доска под ногой. Николай пришёл, не позавидовал, починил, сообщил: если что нужно пусть зовёт. Он помнил, как Надежда Константиновна помогла его матери когда-то, давно, ещё в детстве.
Подходили зимние холода, в доме чадила буржуйка, Марина всё чаще чувствовала себя чужой, забытой, но при этом почти впервые за много лет не одинокой.
Людмила Сергеевна из дома напротив пару раз приносила банку мёда, раз пирог с яблоками. Зинаида Матвеевна заглядывала понянчиться с Надеждой Константиновной, когда Марина бегала в аптеку или в магазин. Быть в такой беде оказалось не постыдно, а будто бы даже почётно: старшие женщины в поселке смотрели на неё как на свою.
А вот ровесницы, кто помнил Марину ещё с молодости с такими же завистливыми шепотками: «Неужели муж так и не приехал, неужели одна всё тащишь?»
Марина отвечала спокойно: «Живу», и не добавляла больше ничего.
Подруга Маргарита приезжала зимой, привезла торт, принялась убеждать устроить мать в хороший дом престарелых или, если уж совсем нет сил, нанять круглосуточную сиделку. Но Марина не смогла. Чем дольше всё длилось, тем больше она чувствовала не в уходе дело, не в жертве. Так должно было быть. Так было правильно.
В феврале Николай уже почти каждый день помогал по хозяйству: то натаскает дров, то поменяет проводку на кухне, то подпирает ворота. Деньги не брал, всегда говорил, что так и надо между соседями.
Валерий всё реже звонил. На одну из последних бесед Марина сказала ему прямо:
Я не собираюсь возвращаться.
Насовсем?
Да. Я хочу развестись.
Он выдохнул в трубку:
Ты уверена, Марин?
Да. Для меня это решение о себе. Мне больше нельзя иначе.
Весной Надежда Константиновна начала садиться на постели. Светлана Ивановна радовалась как ребёнок. Самое важное желание жить, объясняла она. А у вашей мамы оно есть.
К маю Надежда медленно, шатко, но уже дошла до кухни. В тёплый вечер Марина с Николаем сели у забора на лавке. Солнце уходило за крыши, слышались лягушки у речки.
Уезжать не хотите? спросил Николай.
Нет, Марина улыбнулась. Я не знала, как хочу остаться здесь, пока не осталась.
Мы все ищем своё место, только ищем долго, просто сказал он.
Однажды Надежда Константиновна сказала дочери:
Ты ведь правильное решение сделала.
Нужно было, мам.
А Валерий?
Валерий остался там, где ему удобнее. Мне здесь хорошо.
В начале лета развод завершили, Марина получила небольшую компенсацию, пустила её на новый шифер и покраску забора. Николай помог с ремонтом не один, с земляками.
Всё-то теперь было по месту: на пороге герань, вышитая скатерть на столе, чайник с отколотой ручкой, вечерний чай, в миске полная малина, собранная Николаем.
В июле Валерий позвонил, долго молчал в трубку.
Ты счастлива, Марин?
Не знаю, счастлива ли. Но мне здесь хорошо.
На кухне пахло летом, скошенной травой и свежей малиной. Вечерний свет скользил по столу, по лицу матери, которая уже спокойно читала и улыбалась одной стороной.
Николай, заходите чай пить, пригласила Марина.
Не откажусь, улыбнулся он.
Мать кивнула, поставив чашку.
Садитесь, оба.
И они сели все вместе, как семья. Закат зажигал небо над двором, скворец дергал на заборе спелую ягоду. Марина вдруг поняла, что все окончательно и правильно в этом простом доме, за этим столом.
Жизнь, выбранная по сердцу, иногда совсем не похожа на ту, что мерещилась когда-то идеальной. Она тихая и местами трудная, но единственно верная.
В этот вечер никто больше ничего не говорил. Всё уже было сказано.
