Ты уверена, дочка?
Василиса положила ладонь поверх маминой, улыбнулась улыбка растеклась, как варенье по белому хлебу.
Мамочка, я его люблю. И он меня любит. Мы поженимся все будет прекрасно, вы увидите. Настоящая семья, понимаешь?
Отец молча отодвинул керамическую пиалу с недоеденным щами, угрюмо уставился на улицу, где по стеклу лениво текли февральские капли. Молчание растянулось, как разбухший серый снег на тротуаре.
Тебе только девятнадцать наконец слышится отцовский голос, мешающийся с далёким лаем дворняги. Учиться надо сейчас. Думать о будущей профессии, а не свадьбах.
Пап, все будет хорошо, ласково, почти шёпотом, будто бы стих читает на сцене пустого театра. Паша работает, я учусь. Денег не просим хотим быть вместе, быть семьей.
Отец снова качает головой, но молчит. Гремит дверью духовки, на кухне пахнет невидимой сдобой.
Василиса видит их неодобрение, его замкнутые губы, мамин жест нервно крутит угол платка Но спорят не всерьёз. Может, вспоминают себя, когда были молодыми, летом на Дону или зимой на станции. Запретить значит толкнуть навстречу ветру, упрямо и назло.
Свадьба смутно вспоминается: весна, сирень и плаксы-воробьи за окном, костюм Паши, похожий на отцовский пиджак Всё по-домашнему: бабушки, два самовара, никакого тамада, только смех и запах рассыпных пирогов. Друзья, юмор, сапожки невесты, случайно надетые не на ту ногу.
На медовый месяц на поезде в Кисловодск. Билеты куплены на последние рубли, неделя выпадает, как сон просыпаются в обед, пьют чай с вареньем на балконе, слушают, как по стене барабанит весенний дождь, гуляют по променаду, едят беляши, целуются у подножья горы, будто всё может исчезнуть.
А потом будни, выеденные солнечным светом: съёмная «однушка» возле трамвайной остановки, по ночам гремит батарея. Паша уходит затемно, Василиса пилит к метро; вечером встречаются разогревают картошку, глядят пусто на телевизор, зарываются лицом в подушку и спят, чтобы не думать.
Но в этой усталой рутине живёт что-то правильное, настоящее, как деревянная ложка, как запах льна.
Полгода спустя родители зовут в гости: слово за слово, чай в стаканах, и конверт, как белый кролик из фокуса.
На вам, говорит отец, не глядя, Купите хоть однушку. Хватит ряду платить.
Слезы щекочут глаза. Василиса едва берет конверт он горит в руке.
Папа
Забирай, не выдумывай. Считай, свадебный подарок. Поздний, ну и что.
Квартиру нашла через месяц панелька, двадцать семь метров, третий этаж, хрустит пол под босой ногой. Окна на тёмные сосны внутри двора, кухня как крошечная сторожка. Для кого-то тряпичная мелочь, для Василисы отдельная планета. Сама клеит обои ромашки на белом, сама вытирает руки в старый платок, расставляет керамические горшочки с базиликом.
Через год, на третьем курсе, туман в голове мутит дни. Сначала думает простудилась, потом ерунда. Купила тест между походом в библиотеку и магазином за гречкой на всякий случай.
Две полоски как две лыжни в снегу.
Василиса сидит на краю ванной пластиковая полоска в руке, а вся жизнь сжалась до узкой прорези между окнами дома напротив. Как так? Почему теперь?
Вечером Паша возвращается, слышит в коридоре необычную тишину. Василиса даёт тест, даже не пытаясь выбрать правильные слова.
Смотрит он, долго, молча будто в шахматы играет с чернильной фигурой. Поднимает глаза в них что-то такое, от чего мир вдруг становится скользким и новым.
Оставим, тихо.
Паша, у меня третий курс, диплом
Оставим, повторяет. Берёт руки в свои крепкие, с тёплыми ладонями. Формально ничего не изменится, возьмёшь академ, я буду работать. Это же наш ребёнок.
Василиса плачет у него на плече не отличить где от счастья, где от страха.
Академ оформила без проблем.
Мишенька родился в марте, когда мокрый снег ползёт вдоль бордюров, но в воздухе уже притаилось что-то апрельское. Три с половиной кило, пятьдесят сантиметров. Маленький, будто куколка из ваты её сын, не игрушечный, а настоящий.
Счастье стоит горой внутри, стучит в рёбрах огромной силой.
Перемены приходят, как ночная вьюга: тихо, неотвратимо. Паша начинает задерживаться сначала на четверть часа, потом на час, потом исчезает с сумкой допоздна, не спрашивает, есть ли в доме хлеб, даже мимо кроватки проходит, не глядя. Тот, кто раньше хватал Мишу на руки, теперь только умывается молча.
Хоть бы с сыном поздоровался, однажды не выдерживает Василиса.
Паша морщится, словно от кислого яблока:
Он спит. На кой его будить?
Но Миша не спит лежит, глядит, хлопая мокрыми ресницами в сумерках.
Замечания льются обыденно, как сырой дождь по карнизу.
Ты правда так пойдёшь? спросит как-то утром, скользнув взглядом по её джинсам и вязке.
А что?
Да ничего не договаривает, но морда кислого лягушонка яснее слов.
«Ты вообще себя виделa?» кинет, когда она примеряет перед сном ночнушку в клеточку. Растолстела, обрюзгла Тебе не двадцать два, а все пятьдесят.
Слова бьются, как стеклянные иглы. Да, не успела вернуться в форму. Но
Паша, я родила я же только
Год назад родила! Другие через три месяца, а ты
Он уходит, хлопает дверью, Миша тянется к ней ручонками.
Успокой его! грубо кричит с кухни. Вечно орёт, голова кругом идёт!
Василиса укачивает малыша, вдыхая его запах, и слёзы перепадают на его макушку и тишина становится мокрой и вязкой.
Рассказывать некому. Родителям не может. Сразу слышит отца: «Тебе девятнадцать, учёбу надо было беречь». Они же предупреждали Приползти к ним с нагими словами «я всё испортила» нет сил. Лучше молчать, тянуть на себе железную цепь, кусать губы по ночам.
В тот странный день Василиса выходит гулять коляска, сырой двор, скамейка возле облезлого памятника. И только там понимает забыла перекус, даже не захватила пакетик творога.
Возвращается. Входит тихо и вдруг замечает: чужие лаковые туфли в прихожей, алые, как свежие ягоды на пироге.
Поневоле идёт к спальне, будто во сне.
Дверь на миг качается сквозняком и вот оно: чужая женщина среди измятых простыней, Паша смотрит на Василису так, будто она призрак Хозяйки медной горы.
А чего ты хотела? тянет он, голос его сухой, как прошлогодний хлеб. Сама себя запустила. Я что, должен терпеть всю жизнь? Мне двадцать пять, а жена как пятидесятилетняя тётка.
Василиса держится за косяк, пальцами будто скребёт кору дерева. Женщина дёргается, накидывает одеяло, чужая, из чужого мира.
Собирайся! голос чужой, низкий, как у старой колдуньи. Уходи с моей квартиры, быстро.
Незнакомка бросает вещи в полиэтиленовый пакет, исчезает, как в фильме сквозь чёрную трещину.
Паша лишь разводит руками.
Не трагедия. Все так делают, поверь. Мужики как вороны весной, своенравные. Жёны терпят, потому что куда им с довеском ребёнка? Кому ты нужна, Василиса, с прицепом-то? Так что не устраивай трагедий.
Дальше всё случается, как ночью после страшного фильма: Василиса одевает Мишу, вызывает «Яндекс.Такси», будто не она здесь, а какая-то тень.
Мама открывает дверь всего секунда, и она уже прижимает дочь к себе, крепко, дыша тяжело, как в первые дни рождения.
Мам тихо.
Потом, Васенька. Давай потом.
Отец выходит, каменное лицо.
Что случилось?
Василиса рассказывает: и про «фигуру», и про холодность, и про алые туфли, и главное про слова: «Кому ты нужна с довеском». Говорит срывающимся голосом, рвано, как разорванный платок.
Отец слушает, затянутый в сумрак, а потом медленно надевает телогрейку.
Поехали.
Куда? шепчет Василиса.
К нему. Мишу оставишь матери. Поехали.
Дверь открывает Паша. Отец заходит, оглядывается.
Так. Собирай вещи и уходи. Квартира дочери наша. Покупали на свои деньги. Тебе тут не место.
Паша начинает что-то бурчать про раздел, про «по закону», но отец пересекает это ледяным взглядом.
Права Ты хочешь о правах? Давай о правах. Как ты её унижал, как чужих женщин по квартире водил. Если через полчаса не уберёшься вызову полицию, и поверь, адвокаты у меня есть. Пошёл вон.
Паша быстро собирает сумку, исчезает бесследно.
Отец смотрит на Василису.
Почему не пришла раньше?
Я думала, скажете сама виновата
Отец хрипло вдыхает в глазах что-то шевелится, тяжёлое, как уральская руда.
Ты моя дочь. Всегда можешь вернуться. Всегда.
Василиса обнимает отца как в детстве, мокрый лоб об плечо, солёные слёзы вымывают печаль, растапливают лёд подмосковных рек в её душе.
Через два года Василиса сидит на ковре у окна. Миша, курносый, строит башню из кубиков, пахнет тёплыми оладьями и детской присыпкой. На столе диплом, вымученный, с отличием. На телефоне смс: алименты поступили на карту.
Малыш оборачивается:
Мама, смотли! и глаза у него, как у Паши, но это уже ничего не значит.
Красиво, сынок.
Солнце садится за дом, комната становится золотая, как абрикосовый мёд. Всё получилось странно, не по мечте, но получилось.
