Ты уверена, доченька?
Я накрыл мамину ладонь своей и улыбнулся.
Мам, я её люблю. И она меня любит. Мы женимся, и всё будет хорошо. Будем семьёй, понимаешь?
Отец отодвинул тарелку с недоеденным борщом и хмуро уставился в окно. Молчал долго, мне казалось целую вечность.
Тебе всего девятнадцать, наконец выдавил он. Учёба на первом месте должна быть, а не свадьбы и семейные хлопоты.
Пап, я справлюсь. Я говорил ровно, хотя внутри всё сжималось так хотелось убедить их, доказать, что всё будет иначе. Мария учится, я работаю. Мы не просим вас содержать нас. Просто хотим быть вместе, семьёй.
Отец покачал головой, но промолчал.
Я видел: они не одобряют. По маминым нервным движениям, по отцовским сжатым губам. Но и препятствий не чинили. Может, вспомнили, как сами были молоды. Может, понимали: запретами только хуже сделаешь.
Свадьбу сыграли в мае скромно, по-домашнему, но так тепло, что я до сих пор это счастье чувствую кожей. Ни ресторанов, ни лимузинов, ни выпущенных голубей. Только самые близкие и мы по уши влюблённые.
На медовый месяц сгоняли в Питер. На неделю Мария училась, я отпрашивался с работы, а копеек едва хватило. Но то была неделя в другом мире: просыпались поздно, завтракали на балконе крошечного номера, смотря на Неву, гуляли до ночи, ели шаверму из ларька и целовались, будто завтра конец света.
А потом начались будни, настоящая жизнь. Съёмная однушка на окраине Москвы, зимой из окон дуло, соседи топали, аж люстра дрожала. Я утром уходил на работу, Мария на пары, вечером встречались усталые, разогревали что-нибудь на плите и засыпали сразу.
Но даже в этой простой, будничной усталости было что-то настоящее, нужное.
Через полгода позвонили её родители, попросили приехать на выходных. Я ломал голову: что стряслось? А они усадили нас на кухне, налили чаю, подвинули конверт.
Это вам, отец Марины смотрел в сторону. На квартиру. Хоть маленькая, зато своя. Пора платить за своё, а не чужое.
Я смотрел на этот конверт с рублями будто в горле застряло что-то. Хотел было отказаться, но…
Берите, не упрямьтесь, отец махнул рукой. Пусть будет, считайте свадьбой с опозданием.
Нашли квартиру быстро: двадцать восемь квадратов в панельке, третий этаж, во двор окна, кухня как салон «Жигулей», санузел совмещённый Для других ничего. А для нас целый космос. Я с захлёбом всё делал сам: клеил обои, искал мастеров, носился по рынкам за цветами.
Через год, когда Мария перевелась на третий курс, начались странные недомогания. Думала отравилась, потом списала на усталость. Купили тест скорее для галочки: две жирные полоски появились через минуту.
Мария сидела на краю ванны, мы оба смотрели на этот кусочек пластика, который перевернул жизнь. Третий курс, до диплома два года, только на ноги встали. Почему сейчас?
Я пришёл вечером, Мария молча отдала мне тест. Я смотрел на эти две полоски долго. Потом взял её за руки.
Оставим, сказал я. Тихо, но твёрдо.
Но учёба Я же только третий курс
Возьмёшь академический отпуск, а я буду работать. Справимся. Маш, это ведь наш ребёнок.
Она плакала, спрятавшись у меня на плече. Страшно было и мне, и ей, но от счастья слёзы лились тоже как трава сквозь асфальт.
Академический взяли без проблем.
Наш сын, Артёмка, появился на свет в марте, когда снег уже грязный, но запах весны уже чувствуется. Три с небольшим кило, пятьдесят сантиметров. Он был такой маленький, красный и тёплый, что не верилось это часть нас.
Счастье было таким, что казалось, грудь лопнет от жара.
Но перемены подкрались тихо. Сначала еле заметно: я стал приходить домой позже сперва на полчаса, потом на час, потом уже и не считал. Приходил, скидывал куртку, проходил мимо детской, не заглядывал даже. Раньше первым делом подхватывал малыша, подкидывал, обнимал, а позже словно и не было у меня сына.
Ты бы хоть с Артёмом поздоровался, как-то сказала Мария.
Я поморщился не знаю, зачем.
Он спит. Будить не хочу.
Хотя Артём лежал, смотрел на меня своими тёмными глазами, похожими на мои, но я этого не замечал.
Потом начались придирки: сперва мельком, словно случайно, а потом всё резче.
Ты так собираешься выходить? бросил я как-то утром, глядя на неё.
А что не так?
Да ничего не договорил, но слово сказано было. Я видел, она почувствовала.
С каждым днём становилось хуже. Я уже не молчал.
Ты в зеркало себя давно видела? Растолстела Как будто не двадцать два, а пятьдесят.
Эти слова резанули её так, что я сам услышал, как глухо стало в комнате. Она стояла в ночнушке и молчала. После родов она ещё не пришла в форму Но ведь
Я только родила, прошептала она несмело.
Год назад родила! Другие через три месяца уже как огурцы, а ты
Я махнул рукой и вышел, Артём тут же расплакался.
Успокой его! крикнул я с кухни.
Она взяла сына на руки, прижалась к нему, плакала, качала его в темноте.
Рассказать было кому родителям, но каждый раз, взяв телефон, Мария вспоминала: «Тебе девятнадцать. Учёба». Они ведь предупреждали. Она не послушала. А теперь что вернуться побитой собакой, признать, что были правы?
В тот день Мария пошла на прогулку, как всегда. Дошла до сквера, села на скамейку и тут вспомнила, что не взяла детское пюре. Пришлось вернуться.
Открыла дверь в прихожей чужая женская обувь. Лакированные туфли, красные, на каблуке.
Я не знаю, как она пошла дальше. Но вошла. Дверь в спальню была приоткрыта.
Её простыни. Другая женщина. Я даже толком не пытался скрываться.
А что ты хотела? только бросил я нутром. На себя погляди. Я ещё молодой мужик, а дома такое Разве сложно понять?
Мария стояла в дверном проёме, держась за косяк, будто вот-вот упадёт. Та женщина заторопилась, натягивая одежду.
Уходи. Даже голос был чужой, низкий, прохрипевший. Уходи из моей квартиры. Сейчас.
Ту женщина быстро отфутболило, я смотрел за ней с ухмылкой.
Ну что ты, истерика сказал я. Подумаешь, трагедия. Все так делают, живут и не морщатся. Это жизнь.
Жизнь?!
А ты думаешь, твой отец святой? Кто тебя с ребёнком возьмёт? Никому ты не нужна с довеском. Всё, успокойся уже.
Она не помнила, как оказалась в прихожей, как одела Артёма, вызвала такси, продиктовала мамин адрес. Всю дорогу гладила сына, смотрела в окно, а внутри выжженная пустота.
Дверь открыла мама. Просто обняла. Крепко-крепко.
Мам, я только и начала Мария.
Потом. Всё потом. Заходи.
Отец вышел, посмотрел на дочь, на внука, помрачнел лицом.
Что случилось?
Мария рассказала. Сбивчиво, сквозь слёзы. Про холод, про туфли, про унижение и про «кому ты нужна с довеском».
Отец слушал молча, потом взял куртку.
Поехали.
Куда?
К нему.
Пап, не надо.
Артёма оставь с матерью. Поехали.
Я открыл дверь с невозмутимым видом. Тесть вошёл, огляделся, повернулся ко мне и заговорил спокойно, но так, что я понял: шутки кончились.
Сейчас собираешься и уходишь. Из квартиры моей дочери, купленной на наши с женой деньги. Ты тут никто.
Я открыл рот возразить про совместное имущество, права
Какие права? перебил он. Давай лучше про то, как ты обращался с моей дочерью. Как унижал. Как посторонних в дом водил. Если через полчаса останешься вызову полицию. И запомни: денег на адвокатов у меня хватит, с жизнью поиграешься. А теперь на выход.
Я ушёл. Собрал вещи, хлопнул дверью. Мария стояла у стены, смотрела мне вслед.
Почему сразу не пришла к нам? спросил тесть, когда вернулись.
Думала вы же предупреждали. Думала, скажете сама виновата.
Он посмотрел на неё, и у неё заслезились глаза.
Ты наша дочь. Всегда можешь прийти к нам. Всегда.
Она подалась к нему и разрыдалась, уткнувшись в его плечо.
Два года спустя я сидел на полу нашей с Артёмом однушки. Диплом Марины с отличием лежал рядом. На телефон пришла СМС алименты зачислены.
Артём строил башню из кубиков, обернулся и улыбнулся мне своей детской улыбкой, похожей на мамину.
Папа, смотли!
Вижу, сын. Красивая башня.
За окном садилось московское солнце, залив всё комнату золотом. Я смотрел на сына и улыбался: всё получилось. Не так, как мечтал когда-то, но получилось.
