Тарелки с остывшей гречкой и маринованными огурцами так и остались стоять на старом дубовом столе, который помнил еще советские времена. Зинаида смотрела сквозь них, будто бы их и не было вовсе. Только циферблат настенных часов с кукушкой не дает себя забыть: стрелки беспощадно двигались вперед, одна минута за другой 22:47.
Павел обещал быть к девяти. Как водится
Телефон молчал упорно.
Зинаида уже не сердится. За столько лет злость выжгла в душе все живое. Осталась только какая-то безмерная усталость, с северным ветром и ледяным снегом проступающая на душе.
Примерно в половине двенадцатого в замке послышался знакомый скрип ключа.
Зинаида не обернулась. Она сидела на продавленном диване, укрытая стоптанным шерстяным платком, не отрывая взгляда от темного окна.
Привет, родная. Ты уж прости, задержался на работе, голос Павла звучал устало, но в нем сквозила типичная для него натянутая бодрость. Павел всегда притворялся, если говорил неправду.
Он подошел ближе, попытался поцеловать жену в щеку. Зинаида чуть заметно отстранилась. Он ощутил это всей кожей.
Ты злишься? спросил он, монотонно разматывая старый серый шарф.
А ты помнишь, какой сегодня день? голос у Зинаиды был тихим, пустым, будто уставший колокольчик на ветру.
Он замер, задумавшись.
Среда. А что?
Сегодня мамин день рождения. Мы с утра планировали поехать к ней с пирогом. Ты обещал.
Павел изменился в лице сразу: вместо улыбки испуг и вина.
Ох, Зин, совсем вылетело из головы Безумие на работе сегодня. Завтра обязательно позвоню тёще.
Он пошел на кухню. Зинаида слышала звяканье посуды, его нервные шаги от холодильника к плите. Всегда в такие минуты он пытался спрятаться от недобрых разговоров за домашней суетой: чай, кружки, ложки…
Сегодня Зинаида решила не отступать. Подошла к кухонной двери:
Павел, а с кем ты «задержался» на работе до одиннадцати вечера?
Он обернулся. Рука с пакетом молока вздрогнула.
С ребятами. Новый проект решаем, сроки поджимают. Ну, ты же понимаешь
Понимаю, кивнула Зинаида. И еще знаю, что сегодня в три ты говорил по телефону: «Таня, все понимаю, но я хочу это исправить»
Таня Татьяна. Его бывшая жена. Как живая тень все эти годы в их доме витала. От нее веяло холодом старых обид и недосказанности.
Павел заметно побледнел.
Ты подслушивала?
Мне и подслушивать не нужно было. Ты так громко говорил в ванной, что мне всё слышно.
Он тяжело вздохнул, опустился на стул.
Это не то, что ты подумала
А что мне думать? голос Зинаиды впервые сорвался. Что ты уже как полгода дерганый? Исчезаешь по вечерам, смотришь на меня, но будто бы не видишь Ты хочешь ее вернуть? Скажи прямо. Я все стерплю.
Павел молчал. Смотрел на свои ладони крепкие и умелые, способные починить даже советскую мясорубку, но склеить семейное счастье они так и не научились.
Я не собираюсь возвращаться, тихо проговорил он.
Тогда что? Ты опять с ней?
Нет! с таким отчаянием в глазах, что Зинаида даже усомнилась в своей горечи. Зина, поверь, все совсем не так.
Тогда что?! Что ты там «исправляешь»?! уже почти срываясь на крик, спросила она. Деньги отдаешь? Ее дела решаешь? Или просто живёшь прошлым, вместо того чтобы быть со мной?
Молчание. Зинаида выдохнула слова, что давно копились в груди:
Уходи, Павел. Иди к ней, если она тебе так нужна. Или найди еще кого угодно. Исправляй ошибки свои без меня. Мне больше не по силам, не хочу так больше.
Она попыталась выйти, но Павел вскочил, преградил выход:
Некуда мне идти! Нет у меня никакой Тани! Ни старой, ни новой! Я сам, как в тумане. Просто хочу все исправить
Он отвернулся в беспомощности, сглотнув комок.
Не говори загадками, прохрипела Зинаида.
Ты спрашиваешь, что я исправляю? Павел сломался. Себя, Зина. Себя пытаюсь. Только не выходит. Понимаешь? Ты не Таня. Ты терпеливее, добрее, верила в меня, когда я был никто С тобой все должно было выйти! Я должен был измениться, стать новым. А толку никакого! Все порчу: забываю праздники, работаю сутками, злюсь Смотрю а в глазах твоих тот же холод, что когда-то был у нее.
Зинаида молчала.
Я не ищу другую. Боюсь, что все повторится. Опять что-то важное упущу Опять слёзы, отчаяние, ненависть. Мне ведь не дано быть настоящим мужем, не умею я жить вот так каждый день, вместе, без громких историй. Всё рушу, как медведь в посудной лавке. Боюсь оступиться, каждый день по краю иду. А ты стираешься рядом со мной
Он смотрел на Зинаиду: глаза растеряны и честны.
Проблема не в тебе. Не в Тане. Во мне. Я не могу иначе.
Зинаида слушала и наконец поняла: муж ее не предал с другой женщиной, он потерялся в самом себе. В своем страхе жить, быть, менять что-то. Он не злодей, а просто человек, заплутавший в собственных лабиринтах.
И что теперь, Павел? спокойно спросила она. Вот ты всё понял Что дальше?
Я не знаю, честно ответил он.
Тогда разберись уже хоть раз сам с собой. Хочешь к психологу, хочешь книжки читай, хоть об стену бейся. Но перестань кружить на месте и ждать волшебства. Его не будет. Есть только труд над собой. Делай это. Сам.
Без меня.
Зинаида вышла из кухни, прошла мимо мужа в прихожую и, медленно надевая старенькое пальто, больше не плакала.
***
Дверь тихо закрылась. Павел остался в гостиной, где эхо старой квартиры всё сильнее подчеркивало одиночество. Он подошел к окну, увидел, как силуэт Зинаиды исчезает во тьме на залитом дождём московском дворе и вдруг почувствовал непривычную, жгучую тяжесть. Тяжесть утраты.
Его провал больше не был призраком; он был здесь, в этой пустой комнате, в разбросанных вилках, в его собственных руках, которые ничего не сумели удержать.
И вместо того чтобы броситься за Зинаидой, Павел достал из серванта бутылку дешевого армянского коньякаВпервые за много лет в комнате стало по-настоящему тихо. Без шелеста шагов, без глухого дыхания сна с соседней подушки. Стрелки часов перескочили на 00:00 новая минута, и новая жизнь, которую придется начинать одному.
Павел медленно подошёл к столу, где стояли остывшие тарелки и чай остывал в кружках. Он опустился на край стула, как человек, уставший не столько телом, сколько душой. Привычным движением снял часы с руки, положил их рядом с пустой рукой жены там, где ещё недавно была невидимая рука поддержки. Поставил перед собой обе кружки и свою, и Зинаидиину, как будто теперь он должен выпить за двоих.
За окном шумел дождь. Павел впервые позволил себе вслушаться в этот звук: в нём было всё затерянное время, не сбывшиеся мечты, и мимолётная надежда. Он не знал, каким станет завтрашнее утро. Да и не пытался угадывать.
Он тихо сказал в пустоту: «Я попробую. Ради тебя. Ради себя».
Часы на стене снова куковали. Павел встал, убрал посуду, аккуратно вытер стол, как это делала Зинаида. Остановился у зеркала в коридоре и, встретившись взглядом с уставшим, но новым собой, впервые позволил себе улыбнуться не для кого-то, а просто так.
На улице уже расцветал рассвет.
