Я поставил свой «Дастер» у поребрика на Шелковичной, потому что возле ворот Валентины Петровны место заняли ещё две машины. Приехал на день рождения соседки — ей исполнялось шестьдесят три, и я, как сосед через два дома, не мог не зайти хотя бы на полчаса. Принёс торт из кондитерской на Бассейной, посидел за столом, выпил чаю, поговорил про тарифы на отопление — обычный вечер в обычном одноэтажном районе на окраине Полтавы.
Когда вышел, фонарь на углу не горел уже вторую неделю, и улицу заливал только свет из окон. Иду к машине — и вижу: возле переднего колеса сидит на корточках девочка, лет семи-восьми, в розовой куртке, обхватила руками коленки и не уходит, хотя явно замёрзла.
— Ты чего тут? — спрашиваю, стараясь говорить помягче, чтобы не испугать.
Она подняла голову и ответила твёрдо, без детской запинки:
— Дядя, это ваша машина?
— Моя. А ты кто?
— Я Алина. Я тут живу, вон в том доме, — показала на дом напротив. — Не садитесь в машину.
— Почему не садиться? — говорю, а сам уже чувствую, как по спине холодок пошёл. — Ты от кого-то прячешься?
— Не прячусь. Посмотрите под колесо. Я случайно увидела, когда мячик закатился.
Я присел, достал телефон, включил фонарик — думал, кошка забралась или пакет какой-то ветром занесло. Под днищем, аккурат под передним левым колесом, лежал кусок ржавой проволочной сетки с загнутыми кверху острыми концами — обрезок от старого забора, подсунутый так, что при первом же движении машины колесо прошло бы прямо по нему.
— Кто это сделал? — спросил я, хотя уже начал догадываться.
— Дядя Григорий Остапович. Он живёт вон там, через два дома, — Алина показала в сторону калитки с облупленной зелёной краской. — Он всех ненавидит, кто у его забора паркуется. У дяди Коли колесо прокалывал два раза, а у тёти Светы весь бок поцарапал.
На следующий день я позвонил участковому — молодому парню по фамилии Коваленко, он обслуживал наш район уже года два и был в курсе всех местных дрязг. Он выслушал, вздохнул и сказал:
— Григорий Остапович Лисовой. Семьдесят один год, живёт один, жена умерла шесть лет назад. Жалобы на него поступали четыре раза, но доказать ничего не могли — камер нет, свидетелей нет. Люди боятся с ним ссориться, он у военкомата когда-то работал, связи остались, да и просто характер у него — не подходи.
Я рассказал про сетку под колесом, про девочку. Коваленко приехал, зафиксировал всё на телефон, забрал железку как доказательство. Сказал, что без прямой фиксации на месте, без свидетеля, который видел бы самого Лисового за этим делом, разговор с ним ничего не даст — он просто всё отрицает, как отрицал уже четыре раза до этого.
Я решил проверить сам. Три вечера подряд приезжал на Шелковичную якобы в гости, оставлял машину у поребрика и сидел на кухне у окна Валентины Петровны, наблюдая за улицей. На третий вечер, около девяти, увидел, как Лисовой вышел из своей калитки с пакетом, подошёл к соседской «Ладе» дяди Коли и аккуратно подсунул что-то под заднее колесо. Я выскочил на улицу, снял всё на телефон и подошёл к нему.
— Григорий Остапович, я это снимаю, — сказал я. — И участковому отправлю.
Он выпрямился, глянул на меня снизу вверх, будто оценивал, стоит ли со мной тягаться.
— Снимай-снимай. Мне терять нечего.
На следующее утро я отнёс видео Коваленко. Тот составил протокол уже с доказательством, вызвал Лисового на разговор — не у калитки, а в опорный пункт полиции, при свидетелях: мне, Валентине Петровне и дяде Коле, у которого теперь была проколота уже третья покрышка за два месяца.
Лисовой пришёл хмурый, в телогрейке, сел на край стула, будто готов был вскочить в любую секунду.
— Чего вы все собрались, как на суд, — буркнул он.
— Это и есть почти суд, Григорий Остапович, — ответил Коваленко. — У меня видео, где вы подкладываете металл под колесо. Это уже не административка — порча имущества на сумму свыше семи тысяч гривен за три эпизода, это уголовная статья. И вот что меня по-настоящему беспокоит: под машиной этого гражданина, — он кивнул на меня, — лежала не проволока, а острая сетка, на которую могла наступить и ваша соседская девочка, которая там мячик гоняет. Вы об этом подумали хоть раз?
Лисовой долго крутил в пальцах зажигалку, щёлкая колёсиком без огня. Потом заговорил — быстро, сбивчиво, будто плотину прорвало:
— Я не хотел никого калечить. Я проволоку у них за забором нашёл, решил — пусть колесо спустят, и всё, отойдут от моего дома. А девчонку эту я вообще не видел, честное слово. Я после смерти Нади… — он отложил зажигалку на край стола и прижал её пальцем, чтобы не каталась. — Пять лет уже один в доме. Единственное, что у меня осталось — этот клочок газона перед окнами. А они машинами под самые стёкла лезут, двери хлопают, музыку включают. Я ночами не сплю.
— Так это не повод людей калечить, — сказала Валентина Петровна. — Поговорили бы с людьми по-человечески хоть раз.
— А кто со мной по-человечески разговаривал? — вскинулся он. — Думаете, я не слышал, как меня тут называют? "Дед-живодёр", "псих с арматурой". Я с людьми не разговариваю, потому что люди со мной не разговаривают.
Коваленко дал ему подписать протокол: штраф и компенсация дяде Коле за три проколотых колеса — это вышло почти четыре тысячи гривен, с предупреждением, что при следующем эпизоде дело идёт в суд уже по уголовной статье, а это до семи лет условно и обязательный надзор.
Лисовой подписал, не глядя, сгрёб со стола зажигалку и ушёл, не прощаясь.
Через неделю дядя Коля получил свои деньги — Лисовой занёс их лично, сунул конверт в почтовый ящик, не позвонив в дверь. А ещё через несколько дней Валентина Петровна позвала меня к окну: Лисовой стоял у своего газона с косой, выкашивал траву вдоль дороги, а рядом, прямо на земле, воткнул кусок картона с криво написанными от руки буквами: "Можно парковаться. Только, пожалуйста, без музыки вечером".
Я не поверил, пока не подошёл и не прочитал сам.
Алину я встретил через несколько дней возле подъезда — она гоняла тот самый мячик вдоль забора.
— Поймали дядю? — спросила она, останавливая мячик ногой.
— Поймали, — говорю. — Он теперь так не делает. И даже табличку повесил, что парковаться можно.
Она подумала, потом сказала серьёзно:
— А он теперь не будет на меня злиться, что я под машину заглядывала?
— Не будет, — ответил я. — Ты человека от беды спасла. Это он должен тебе спасибо сказать.
Она подбросила мячик, поймала его обеими руками и, явно довольная таким исходом, побежала дальше.
Моя машина так и стоит теперь иногда на Шелковичной, когда я прихожу в гости к Валентине Петровне. Под колесо я всё равно по привычке заглядываю — просто на всякий случай. А Лисовой, завидев меня издалека, теперь первым кивает — коротко, неловко, но уже здоровается, а не отворачивается, как раньше.
