Старый, потрёпанный автобус, пахнувший бензином, глухо зарокотал и укатил дальше, оставив женщину одну у обочины. Она посмотрела по сторонам ничего не изменилось с прошлых лет. Всё та же расплывшаяся дорога, утопающая в жирной, чёрной грязи. Всё те же колючие кусты, посеченные каплями дождя. В дали, вдоль кромки леса, вытянулось село в полутьме уже светились жёлтые прямоугольники окон, слышался заливистый лай собак и недовольное гоготание гусей.
«Всё тут так же, как и тогда, думала Вера, почти всё». Лишь справа, на пригорке, не было больше ряда техники ветхие трактора, ульяновцы и поливальные машины раньше стояли под фонарями хозяйства Баранова, теперь там зияла ночь. Видно, распродали наследники, сама не узнавала подробностей.
Вера вышла на главную улицу села. Её нисколько не удивило бы, если бы кто-то выскочил из-за угла с криком и бросил бы камень. Она чувствовала: из каждого окна на неё смотрят двое осуждающих глаз. Женщина натянула платок пониже на лоб, надеясь стать незаметнее. Куда ей идти? Остался ли ещё дом? Всё равно в родном селе ей больше некуда она вернулась сюда, несмотря на местную злость. Ведь именно по её вине добрая половина деревни осталась тогда без работы, шесть лет назад.
Теперь она иная изменилась сильно и внешне, и внутри. Веры не осталось той миловидной, веселой девицы, что когда-то с первого взгляда пленила грубое сердце Аркадия Баранова. Верка была пышной шатенкой с открытыми, синими глазами. Жила одна в маленькой избе у оврага ни близких, ни родных. Люди тогда на Баранова молились, работали у него все. Так когда Верка переехала жить к нему, думала, будто счастью её нет предела.
Но всё было не так просто. Аркадий считал себя местным барином, сдержать характер не умел за таким и в селе прозвище закрепилось: самодур. А Верка для него оказалась забавой, крепостной девкой. Она была ослеплена тем, что самый важный человек в селе ею заинтересовался только не сразу поняла, что он за человек. Сначала лишил её подруг, потом запрещал одеваться во что душе угодно, не давал пользоваться даже румянами. Всё закрутилось вокруг запретов, и вся жизнь её замкнулась в четырёх стенах. Сидела дома, варила щи, убиралась ни о какой работе и речи быть не могло. Ему всё казалось, что у неё кто-то есть, бесконечные подозрения сводили его с ума. Она раз за разом пыталась ему что-то доказать, но быстро поняла дело вовсе не в ней. Под какую бы гребёнку под него ни подстраивайся Аркадий всё было не по душе. Дошло до рукоприкладства Вера сбежала обратно к себе, надеясь, что боль забудется, как злой сон.
Но настоящий удар был впереди. Вскоре после ухода Баранов явился к ней домой. Вера мыла на кухне пол, по дому гулял ветерок, пахло свежестью. Она молча вела тряпкой по полу, радуясь работе. Внезапно услышала сильный удар Аркадий с размаху пнул ведро, вода залила кухню. Следом за ведром должна была быть её очередь это она поняла сразу.
Дальше Вера помнила мало будто память пожалела её, не показав всего до конца. Опомнилась, когда двор был полон милиции, ей что-то громко говорили, тыча пакет с кухонным ножом. За изгородью толпились соседи, на кухне был разгром всё перевёрнуто, посреди пола лежал Аркадий. Слышалось из-за ограды: «Довела мужика!», «Меньше бы хвостом виляла жил бы!», «Всё у неё было, что ж не хватало?», «Лучшего человека сгубила!», «Что теперь будет с нами? Он же работу всем давал!» Толпа шумела, голосила: «Как жить без него, на что нам теперь хлеб-то добывать?»
Шесть лет в колонии общего режима таков был приговор. Пережила Вера эти годы тяжело, но не так страшно, как ждала. Её миролюбие и умение слушать расположили к ней сокамерниц, они спасли от безнадёги. Но не осталось ни красоты, ни прежней наивности: щеки осунулись, волосы покрыла сединка, да и наряжаться уже не хотелось. Не думала она, что судьба заведёт за решётку казалось ей раньше, что туда попадают только совсем пропащие. Но верно народ говорит от тюрьмы да от сумы не зарекайся! Миг и жизнь треснет. Теперь она зечка.
Вера шла, пряча лицо в платок сердце тяжело билось. Жив ли её дом? Или уже и разобрали на дрова Но на самом краю оврага, между двух старых берёз, стоял ещё родной дом. С оврага, как и прежде, веяло прохладой, внизу журчал ручей и квакали лягушки. Всё это не раз вставало ей в мечтах, всю каторгу вспоминала родные места, слышала сонно капающую воду, мечтала о белых подберёзовиках и запахе сыроежек
Тихо она юркнула в калитку, нашарила ключ в тайнике под свесом. Вера дрожащей рукой провернула его думала, ударит в нос затхлый дух сырости. Нет. Щёлкнула выключателем и кухня наполнилась жёлтым светом лампы. Всё чисто, на окне розово цвела герань Вера не понимала, кто мог следить за домом. В комнатах всё на местах будто просто кто-то ждал её.
Верка! Вера! послышалось с сеней, и в хату пошла поспешно соседка Евдокия. О, ахнула она вместо приветствия, как ты переменилась!.. Я глянула свет в окне, бегом сюда. Вот, держи перекусишь с дороги, поставила на стол банку молока и хлеб в чистом полотенце. Спасибо, растерялась Вера, это вы смотрели за домом? Следила, как же, ответила соседка, дом без хозяйки не должно без присмотра Спасибо! шепнула Вера. У неё задрожали губы и слёзы покатились сами.
Ну, я пойду-ка, сказала Евдокия, а то у нас мужики всё ещё злятся, хуже баб скандалят. Мой узнает, что к тебе шла ругнёт!
Стал легче на душе хоть кто-то поддержал, не отвернулся. Вера налила в стакан ещё тёплого молока, и тут в дверь несмело постучали. На пороге стоял нескладный мальчишка лет тринадцати и робко протягивал узелок. Мама велела передать! выдавил он и сунул пакет в руки. Поблагодари! тихо сказала Вера. Мальчик исчез. Так и не поняла, кто это был за шесть лет парни повымахали, не узнать. В узелке пахло копчёным салом до одури.
Тут же без стука вбежала Татьяна и сразу обняла Веру. Когда-то, до всей этой истории, они были первыми подругами. Я думала, со мной никто не заговорит, всхлипнула Вера. Брось ты! хмыкнула Танька, женская солидарность ещё никуда не делась. Все знают ты защищалась, что бы ни говорили. Мужикам бабьи дела не понять, вот и бесятся. Евдокия мне передала, что ты явилась. Я только на минутку вот с огорода тебе немного чудо снеди. Отдохни сегодня, а завтра поболтаем.
Вера едва могла проглотить хоть кусок. Всё казалось напрасно она осуждала деревенских. Женщины поняли и не отвернулись. Она с удовольствием улеглась в свежую постель. Вот уже и за окном кто-то настойчиво постучал даже в темноте силуэт угадала Олега. Он негласный сельский староста, мужик уважаемый.
Не выходи, буркнул он, через окно по душам потолкуем. Мы с мужиками порешили так: дурости в сердце держать не будем. Женщинам одно видеть, а нам ясно не суд тебе. Тяжко без работы, но Баранов сам виноват был. Как мужик он… ладно, об этом не место. Собрали мы тебе, скинулись, вот денег на первое время, бери. Не стесняйся. И без разговоров кинул деньги в форточку и исчез во тьме.
Текст: Анфиса СавинаВера долго лежала тихо, слушая, как за окном гудит разлившийся ручей и медленно стихает далёкий лай собак. В доме было тепло из кухни тянуло запахом хлеба и молока, только к сердцу всё ещё подступала боязнь: неужто простят? Но под крылом ночи, в шелесте трав, в до боли знакомых звуках просыпалось чувство теперь ей есть куда возвращаться. Не всё потеряно; когда вокруг кто-то по-простому, молча, подставляет плечо, можно снова быть человеком, а не проклятой преступницей.
Она прижала к груди узелок с салом, услышала негромкие шаги по двору кто-то из женщин, наверно, забыл ещё что и мягко улыбнулась сквозь слёзы. Вера знала: с завтрашнего утра снова сварит щи, попросит у Евдокии посадить новую герань, а может, и в школу местную работу попросит.
И когда первый рассвет зашёл на окна жёлтым пламенем, она встала, открыла настежь форточку и вдохнула в себя вольный деревенский воздух. Над речкой пополз лёгкий туман, перекликались петухи, а на дороге показалась закутанная в шаль Танька махала ей рукой.
Вера помахала в ответ. Шесть лет назад её путь оборвался страшной бедой, но сейчас начинался заново, с чистого листа. И села тёплая рука на плечо, будто бы чей-то голос шептал: «Ты теперь дома».
