Устал от тёщи и жены
В тот вечер ко мне заглянул самый немногословный и терпеливый мужик нашей деревни, Степан Иванович Смирнов. Бывают такие люди словно гвозди, никогда не согнутся. Плечи широкие, руки загорелые от солнца и работы, а взгляд ровный, спокойный, словно утреннее озеро в тиши. Он попусту слова не бросает, никогда не жалуется. Случись что крышу ли подлатать, дрова ли вдове наколоть Степан появился, сделал и ушёл, не ожидая благодарности.
А тут является… Все еще помню, как он выглядел в тот вечер. Дверь моего фельдшерского пункта открылась так тихонько, будто не человек зашёл, а ветер майский юркнул. Стоит на пороге, крутит в руках потертую ушанку, глаза в пол, плечи опущены. Пальто в пятнах от сырости, сапоги облеплены грязью. Такой он был в тот момент понурый, надломленный, что у меня сердце сжалось.
Заходи, Степан, чего на пороге маячишь? позвала я его, а сама уж чайник на плиту ставлю. Знаю ведь, что некоторые хвори чайком с душицей лечатся, не пилюлями.
Он прошёл, на краешек кушетки присел, не поднимая головы. Молчит, только стрелки-глухарики на стене отмеряют его молчание: тик-так, тик-так… Это молчание тяготил сильнее любого крика, звенело в маленькой комнате звоном колокола. Я вручила ему стакан горячего чая, чтобы руки согрелись пальцы у него были как лед.
Он обхватил стакан, поднёс к губам, руки мелко дрожат чай булькает через край. И тут вижу по небритой щеке единичная, солёная, мужская слеза. И за ней ещё одна. Он не стонет, не рыдает, просто сидит, а слёзы сквозь щетину текут.
Ухожу я, Александровна, выдохнул он едва слышно. Всё, больше не могу. Нет сил больше терпеть…
Я села рядом, положила свою ладонь на его шершавая, теплая. Рука его вздрогнула, но не отодвинулась.
От кого уходишь, Степан?
От баб своих, тихо ответил он, от жены, от Марии… от тёщи, Веры Семёновны. Измучили они меня, Александровна. Как коршуны клюют. Что ни сделаю всё не так. Борщ сварю, пока Мария в поле “пересолил, да картошку не той соломкой нарезал”. Полку прибью “криво! Гляди, у людей мужья хозяева, а ты, что за безрукий”. Огород скопаю “мелко, сорняки остались”. Год за годом, день за днём ни словечка тёплого, ни взгляда доброго. Один сплошной зуд, будто крапива.
Он замолчал, глоток чая сделал.
Я ведь не господин какой, всё понимаю. Мария с зари до темна надрывается на ферме, устаёт, злится. Вера Семёновна ноги больные целыми днями дома да ворчит, будто злой пес. Всё понимаю, терплю. Встаю раньше всех печь топлю, воды наношу, скотину смотрю, потом на работу. Вечером домой и опять все не по нутру. Оступись крик на три дня. Молчи ещё хуже: “Что молчишь, немой, что ли? Или мыслишки плохие в голове?” Не железная душа у меня, Александровна… Устаёт тоже.
Смотрит куда-то в угол, на отблеск костра в печи, а я слушаю будто плотину прорвало. О том, как неделями с ним слова не говорят, обходят стороной, как будто невидимка. Как шепчутся за спиной, банки варенья прячут самые вкусные для себя. Как на день рождения Марии пуховый платок подарил на премию, а та, не глядя, бросила в сундук: “Лучше бы сапоги себе купил, в лохмотьях ходишь”.
Сижу, смотрю на этого большого, сильного мужика, – мог бы волка задушить голыми руками, а он передо мной беззвучно плачет, будто потерянный мальчишка. И такая жалость навалилась.
Я ведь дом этот сам строил, прошептал он. Каждое бревно помню. А думал гнездо будет, семья… А оказалось клетка. И птицы злые, колючие в ней. Сегодня… Тёща опять: “Дверь скрипит, спать не даёт. Не мужик посмешище”. Взял топор, хотел за петлю на сарае взяться, а сам стою, смотрю а в мыслях чёрное… Еле стряхнул. Собрал вещички, кусок хлеба и к вам. Переночую а утром на станцию, куда глаза глядят. Пусть сами выживают. Может хоть после скажут что-то хорошее, когда уже поздно будет.
Тут я поняла всё серьёзно, и отпускать нельзя.
Так, Иванович, говорю строго. Слёзы вытер, не по-мужски это! Уходить удумал. А думал, что с ними станется? Мария одна хозяйство потянет? Вера Семёновна на своих-то ногах не ходок кому нужна? Ты за них в ответе.
А меня кто жалеет, Александровна? горько усмехнулся.
Я пожалела, уверенно сказала. И лечить буду тебя. Болезнь твоя “износ души”. Лечение только одно. Иди домой, молча. На упрёки молчи, в глаза не смотри. Ляг, отвернись к стене. А завтра утром я сама к вам зайду. Не уедешь никуда понял?
Он глянул с сомнением, но в глазах заблестела крупинка надежды. Допил чай, кивнул и ушёл в сырую темень. А я долго сидела у печки, думая, какой лекарь, если доброго слова люди друг от друга жалеют.
Утром, чуть забрезжило, я была уже у их калитки. Открыла Мария глаза красные, злые.
Что вам, Александровна, так рано?
Посмотреть Степана пришла, ответила я спокойно и в дом прошла.
В доме холодно, тоскливо. Тёща закуталась в платок, смотрит исподлобья. Степан лежит, как я и велела, лицом к стене.
Да что его лечить, проворчала Вера Семёновна. Буйвол, спит да валяется!
Я подошла, лоб потрогала, трубкой послушала, хотя всё и без того понимала. В глазах тяжесть, губы сжаты.
Встала прямо, на женщин взгляд кинула жёсткий.
Дела ваши, девоньки, плохи, говорю. Сердце у Степана вашего как тетива на луке: ещё чуть и лопнет. Еле дышит от ваших придирок, нервов никаких не осталось, и скоро не станет вашей стены, всех вас прикрывавшей.
Они переглянулись: в глазах Марии испуг, у Веры Семёновны недоверие.
Да ладно вы, Александровна, что выдумываете, буркнула тёща.
Вчера дрова колол не значит, что сегодня выдержит! отрезала я. Вы своим вечным недовольством его загнали в угол. Думали он камень? А это живой человек, и душа болит так, что не видно. Вот выписала ему лечение: полный покой, никакой работы, тишина и забота. Ни слова упрёка! Кормить с ложечки, отвар шиповника, укрывать одеялом. Не подчинитесь могу в районную больницу отправить. А оттуда, знаете, не все возвращаются…
Вижу страх у них в глазах. Ведь на нём держатся, как на фундаменте. А если не станет и дому не устоять.
Мария подошла к кровати, несмело коснулась плеча мужа. Вера Семёновна губы поджала, но промолчала, только в глазах растеряность зашевелилась.
Я ушла, оставив их с их страхом и совестью, а сама ждать.
Первые дни, как потом Степан мне признался, в избе повисла тишина. Ходили на цыпочках, Мария ставила на тумбочку бульон, тёща крестила его спину мимоходом, не было ни крика, ни скандала. Постепенно лёд растаял. Однажды утром разбудил его запах печёных яблок с корицей, как в детстве. Поворачивается, Мария сидит рядом, чистит яблоко.
Кушай, Степ, горячее, тихо прошептала.
И впервые за долгие годы в её глазах он увидел заботу неуклюжую, но настоящую. Через день тёща принесла шерстяные носки.
Одевай, ноги в тепле держи, проворчала она без злости.
Степан лежал, смотрел в потолок и впервые чувствовал он не просто рабочая сила в этом доме, а кто-то их родной, нужный, любимый. Не только потому, что может дрова колоть, а потому что он сам нужен.
Прошла неделя. Я к ним снова заглянула. В избе тепло, из печки свежим хлебом пахнет. Степан за столом, Мария молоко наливает, тёща пирог подвигает. Не воркуют, нет, но ледяное напряжение ушло.
Степан взглянул на меня с благодарностью светло и спокойно. Улыбнулся, и весь дом просветлел. Мария, увидев улыбку, сама чуть улыбнулась. А тёща отвернулась к окну, но я заметила, как она платком слезу утирает.
Больше лечить их не пришлось. Они сами друг для друга стали лучшим лекарством. Нет, не стали они идеальной семьёй, и тёща иногда добрым словом не порадует, и Мария бывало вспылит. Но после ворчания Вера Семёновна заваривает Степану чай с малиной, а Мария тут же подходит, погладит по плечу. Научились видеть не только недостатки, а человека уставшего, дорогого.
Бывает, иду мимо вечером а они втроём на завалинке сидят: Степан мастерит что-то, женщины семечки лузгают. На душе у меня становится уютно, по-домашнему спокойно. Смотришь и понимаешь: настоящее счастье не в пышных тостах или дорогих подарках. Оно в молчаливом вечере, запахе свежеиспечённого хлеба, в тёплых носках, заботливо связанных руками, в тихом слове поддержки. И в том, что ты кому-то нужен, что есть дом.
Так что задумайтесь, дорогие, что сильнее лечит горькая пилюля или доброе слово? И, быть может, иногда нужно по-настоящему испугаться потери, чтобы наконец начать ценить то, что хранит тепло вашего дома.
