Скамейка для двоих
28 марта. Погода опять ни шатко ни валко. Снег уже сошёл, земля в аллеях возле дома мокрая, чёрная, а дорожки в песчаных линиях. Иду медленно, тащу за собой авоську молоко, хлебушек, кефир, ну и немного колбасы. Смотрю под ноги, потому что с тех пор, как три года назад упал и сломал плечо, стало страшно валиться на землю. Вот живёшь и не думаешь, а потом этот страх прячется где-то внутри и грызёт потихоньку.
Я живу один на первом этаже “хрущёвки” на ул. Октябрьской, где двадцать лет назад квартиры были битком дети, внуки, запах борща, посуда гремит, двери хлопают… Сейчас всё иначе тишина и телевизор бубнит, скорее для успокоения. Сын раз в неделю звонит через видеосвязь, жалеет, что мало времени, но хоть звонит. Внук покажется на миг орать, махать игрушкой. Я радуюсь, но всё равно закрываю звонок, и комната как пустой термос ни звука, ни движения.
У меня всё по расписанию утром растяжка, таблетки, овсянка. Потом прогуляться через аллею и обратно, “разбудить кровь”, как заведующая поликлиники советовала. Днём что-нибудь сготовить, по новостям поругаться, кроссворд если настроение есть. Вечером телек да вязание, чтоб руки помнили.
Сегодня вышел ветер такой пронзительный, хоть и сухо, но из-под куртки выдувает любое тепло. Потихоньку добрел до своей лавочки, у игровой площадки. Осторожно устроился на краешке. Рядом играют малыши, мамаши болтают друг с другом, не замечая стариков вокруг. Сижу, думаю немного посижу да пойду обратно.
А с противоположной стороны аллеи вышагивал знакомым шагом ещё один старик, Пётр Иванович. Всю жизнь работал на тракторном заводе механиком, спорил с мастерами, спорил и смеялся с мужичками после смены в курилке. Друзей почти не осталось кто на даче навсегда, кто уехал к детям. Сын живёт в Пскове, приезжает раз в год, всегда спешит обратно; дочь вообще в Москве обосновалась, огород, ипотека, двое детей.
Петру Ивановичу очень не хотелось домой там только радио да батареи, которые “шипят”, и максимум картошка на ужин. Он тоже считал шаги от дома до киоска “Роспечати” 53, до остановки 84, до поликлиники 110. Так привычнее, чем думать, что живёшь один.
В аптеку пошёл забрать таблетки от давления. Медсестра велела не жди пока прихватит, запасайся заранее. Достает из кармана список почерк неровный, руки подрагивают.
Подходит к остановке, а автобус-то уже уехал. Люди расходятся. На лавочке женщина в сером пальто и синей шапочке; рядом авоська. В аллею смотрит, а не на дорогу.
Сомневается он, подсесть или нет. К лавке полпустой, но всё равно неловко мало ли чего подумают, но стоять уж совсем тяжело, поясница ноет. Набирается смелости.
Можно присяду? спрашивает, склонившись вперёд.
Женщина поворачивается, голубые глаза, морщинки тонкие возле них.
Присаживайтесь, пожалуйста, чуть подвигает сумку.
Пётр Иванович устроился, обе ладони на край лавки положил. Помолчали под гул машин.
Автобусы вечно когда вздумается ходят, говорит он, чтобы разрядить тишину. Только отвернулся и уехал.
Согласна, кивает она. Я вчера полчаса мёрзла. Хорошо хоть не дождь.
Лицо у неё вроде незнакомое, но в районе последнее время столько новых, не разберёшь.
Вы тут, в пятиэтажках, живёте? осторожно спрашивает он.
Через дорогу, показывает она. Первый подъезд. А вы с какой стороны?
А я там за аллеей, в девятиэтажке, отвечает он.
Опять молчание. Она подумала, что так всегда бывает: заговорят чуть-чуть на остановке и разойдутся. Но у мужчины глаза такие усталые, будто жизнь прижала, старается держаться ровно.
В аптеку? кивает она на его пакет.
Да, за лекарствами, поднимает он пакет. Сердце шалит. А вы?
В магазин сходила. Да и пройтись надо, вздыхает.
Слово «дома» звучит тяжёлое, как булыжник за пазухой.
Автобус подходит к остановке. Люди задвигались, стали ближе к краю тротуара. Он поднялся, чуть колеблясь.
Я, кстати, Пётр, говорит он, Иванович.
Людмила Сергеевна, отвечает она. Приятно познакомиться.
В автобус зашли, людей много, втиснулись в разные концы салона она у двери, держится за поручень, ощущает тряску на каждой яме. На миг ловит взгляд Петра Ивановича сквозь головы. Он кивает она отвечает.
Через день встретились вновь уже не в транспорте, а в аллее. Людмила Сергеевна сидит на лавке, видит идёт знакомый мужчина, опирается на трость. Раньше не было у него трости, видимо, после больницы стал осторожнее.
Ну здравствуйте, соседка по остановке, улыбается он. Можно присесть рядом?
Конечно, отвечает она, почему-то внутри потеплело.
Сел, трость положил между собой и краем лавки.
Хорошее место, разглядывает вокруг, деревца, дети. А дома глухо, только стены да телевизор.
Один живёте? спрашивает она.
Один, кивает. Жена семь лет назад умерла, дети по своим углам. А вы?
Тоже одна. Муж давно умер, сын в Питере уже десять лет. Звонят иногда, но редко.
Звонки дело хорошее, говорит он, но всё равно телефон вечером молчит.
Сказал, и будто бы стало чуть легче обоим.
Сначала разговоры как положено: о погоде, о дорогих продуктах, о том, что в поликлинике опять терапевт новый. На следующий день случайно опять встретились кто у магазина, кто возле аптеки. Вот так и выработался свой режим: встречаться без задней мысли.
Постепенно я стал думать, к каким часам выходит Людмила Сергеевна, сдвигал маршрут то кашу быстрее заварю, то замедлюсь. Она тоже. Обсуждали записи к врачам, ругали электронную очередь.
Вам надо через “Госуслуги”, объясняла в поликлинике молоденькая регистраторша, в интернете записаться.
Какой ещё интернет! У меня телефон допотопный, бурчала Людмила Сергеевна.
Я тогда предложил:
Давайте помогу. У меня планшет старый, сын подарил давайте вместе освоим.
Сидим на лавке, я вожу пальцем, иногда не туда жму, ругаюсь сквозь зубы. Она смеётся, словно молодая.
Вот, теперь знаете, где записываться. Главное пароль не забыть, сказал я.
Я в тетрадочку запишу, пообещала она.
В другой раз ей со сканированием жировки помогал раньше проще было: квитанции в руки, сберкасса, а теперь терминалы, автоматы, коды…
Давайте по порядку, рассортировала бумаги она. За свет, за воду. Только не путаемся.
Пили чай, она достала своё варенье, я баранки. За окном дети гоняют велосипеды, а на кухне жизнь: рядом кто-то, не просто стены и телек.
Бывали и перебранки. О детях, о квартирах. Я ей сын зовёт продать квартиру, переезжать к ним. Людмила Сергеевна вздыхает сын и ей предлагает за город перебраться, дом большой. Но мы оба не хотим кому-то мешать, не хотим быть обузой, прикидываемся крепкими.
А кому тут нужны, спрашивает она. Я понимаю и мне это знакомо.
Стиснул в себе обиду, хотел было сказать: “Я думал, мы друзья”… Но в нашем возрасте громко.
Потом размолвка, и дня три не виделись, на душе собачья тоска. Погода пасмурная, мокрый снег, прогулки редкие. На четвёртый вечер нахожу в почтовом ящике листок: “Людмиле Сергеевне. В больнице. П. И.”
Руки затряслись. Перебрал в памяти: говорил что-то о районном стационаре, кардиологии. Дозвонился, пробился сквозь тёток на телефоне, записал палату, сутки потом ждал разрешения на посещение.
С больницей у меня всегда тяжело запах хлорки, коридоры, уныние да старики по палатам. Но пошёл. Взял яблок и печенье иду, думаю, можно ли сладкое.
Пётр Иванович сидел на койке, за окном парень с переломом, у двери дед с капельницей. Он увидел меня, удивился, потом обрадовался.
Как нашли? спрашивает.
По ниточке догадалась, отвечаю.
Говорит, что прихватило сердце по ночи. Дочь заходила с супом, сыну ещё не говорил, чтобы не нервничал.
Дочка спрашивала кто я такая, почему записка пришла? Соседка помогает, ответил он.
Внутри у меня ёкнуло “соседка”! Но, может, в нашем возрасте так и правильно, говорить громко про дружбу как-то и не хочется. Но всё равно тепло, что он вспомнил.
Через два дня выписали. Я его встретила, домой проводила. Он не хотел быть обязанным, осторожно говорил, мол, не утруждай, лишнего не делай. Но я и сама боюсь быть в тягость, и это понимаю.
Сошлись на простом: не обещаем друг другу невозможного. Если сильно плохо можно позвонить, если просто в магазин сам справишься. Не “няня” я ему, не сиделка, и он мне не груз, не обязанность.
В каких-то вещах мы друг другу помогаем с документами, с записью к врачу, перекладываем заботы друг на друга осторожно, словно горячий чайник.
К лету даже дети к нашей дружбе привыкли. Мой сын спрашивает: «Мама, этот Пётр Иванович кто? Только смотри, документы не доверяй». Смеюсь: «Я взрослый человек, разберусь».
У него дочь такими же словами: «Пап, эта соседка не сиделка тебе». Он говорит: “У нас договор просто помощь и ничего больше”.
Лавочка в аллее со временем стала нашей. Каждый день одно и то же время: я выхожу, он подходит, сядем, смотрим дети бегают с мячом. Воздух мягкий, пахнет травой.
Знаете, сказал он однажды, я раньше думал, что старость это когда всё кончается. А сейчас вижу: не всё.
Вы про нашу дружбу? усмехнулась я.
Про это. Просто когда есть кто-то рядом легче живётся. Не страшно.
Я посмотрел на Людмилу Сергеевну, на её руки морщинистые, тёплые. На свои тут же следы всей жизни.
Мне тоже, сказала она. Раньше боялась, что умру и никто не узнает. Теперь знаю: вы хотя бы удивитесь, если не приду.
Я засмеялся: Не просто удивлюсь всех подниму в округе!
Разошлись вечером, каждый к себе, каждый спокойней. Я дома заварил себе чай, смотрел в окно а Людмила Сергеевна махнула рукой в ответ.
Вот что скажу себе и тем, кто, возможно, когда-нибудь будет читать эти строчки: не бойтесь немного нуждаться в человеке рядом. Старость сама никуда не исчезнет, и болезни тоже, но когда рядом кто-то, кто иногда заглянет, подскажет, разделит молчание это и есть счастье на скамейке. Не торопясь проживать день бок о бок, ни в чём не клянясь, но просто быть рядом.
