На красном платье настояла Галина. Семьдесят два года, три года как вдова цветочника с улицы Шмидта, и все эти три года она одевалась как женщина, ждущая маршрутку — серое, бежевое, ничего, что цепляло бы взгляд. В тот день, в Бердянске, её дочь Оксана сунула ей в руки пакет на террасе базы отдыха.
— Держи, мама. Примерь, прежде чем отказываться.
Купальник-слитник, цвета бирюзы, с рисунком жёлтых цветов. Галина посмеялась, поотнекивалась, но всё же надела его в деревянной кабинке, пропахшей солью и кремом для загара. На пляже отдыхающий из Львова, устроившийся за штативом, спросил разрешения её сфотографировать — свет в семь вечера, сказал он, падает на неё "как в кино". Снимок вышел хороший, и не просто хороший: Галина на нём смеялась, откинув голову, стояла по щиколотку в пене, и впервые за долгое время узнавала себя в собственном отражении.
Фотографию она выложила тем же вечером, сидя на лавочке у корпуса базы, с простой подписью: "Сорок четыре года с одним мужчиной, а он до сих пор заставляет меня смеяться, как в двадцать".
На следующее утро, прихлёбывая кофе под навесом, она открыла Фейсбук и увидела комментарий невестки Марины, подписанный настоящим именем, видимый всем общим друзьям: "Честно говоря, стыдно в твоём возрасте. Никому не нужно это тело, выложенное в интернет". Галина перечитала фразу три раза, будто она могла в конце концов сказаться по-другому. Марина удалила комментарий через час — слишком поздно, Галина уже сделала скриншот, машинально, сама не понимая зачем.
Звонок раздался в полдень. Марина, резким, звенящим голосом: "Ты больше не увидишь Дениса и Соню, пока будешь публиковать такое. Это не обсуждается". И повесила трубку, не дав Галине ответить.
Галина не плакала — по крайней мере, при свидетелях. Она убрала купальник в ящик комода, закрыла ноутбук, а на следующее утро накрасила губы, сунула распечатанный скриншот в коричневую кожаную сумку, которую берегла для свадеб, и поехала маршруткой к дому сына Виталия, в Новопетровку.
Виталий в тот день работал — энергетик в облэнерго, по вторникам задерживался — и вернулся около семи, усталый, рубашка ещё мокрая от пота. Мать ждала его на кухне, на столе рядом с кофеваркой лежал лист А4. Он прочитал. Перечитал. Потом отложил лист, провёл рукой по лицу и не нашёл слов, кроме: "Мама, прости. Правда". Он не стал защищать жену. Этого Галина не забыла.
Она могла бы потребовать публичных извинений, удалённого поста с заменой на другой, сцены. Она попросила другое: воскресный обед, у неё дома, вся семья, включая Марину. Не суд. Обед.
В воскресенье Денис — одиннадцать лет — и Соня — восемь — нашли в сервантной полке старую жестяную банку из-под печенья, служившую хранилищем фотографий испокон веку, с нарисованным котом и слегка помятой крышкой. Они вывалили её содержимое на стол, смеясь, вытаскивая пожелтевшие снимки: дед в полосатой майке на велосипеде, родители на свадьбе с невероятными стрижками, молодая Галина на тандеме в Генической Горке. Никто не заметил, что она подложила между двумя фотографиями тот самый снимок в бирюзовом купальнике. Соня наткнулась на него случайно.
— Это моя любимая, — сказала она вслух, не задумываясь. — Смотри, как дедушка на тебя смотрит. Как будто до сих пор любит тебя так же, как в самом начале.
За столом повисла тишина, не похожая на остальные тишины того дня — не неловкая, а полная. Марина взяла фотографию двумя пальцами, долго разглядывала её, и лицо у неё переменилось. Позже выяснилось, что она вспомнила замечание, сделанное две недели назад Соне перед зеркалом в ванной — "тебе стоит следить за тем, что ты ешь, зайка" — фразу, брошенную почти не задумываясь, которая внезапно обрела совсем другой вес.
В тот день она ничего не сказала. Уехала раньше всех, сославшись на то, что у Сони завтра бассейн.
Через неделю, во вторник вечером, она вернулась одна, без предупреждения, с новым фотоальбомом под мышкой — бордовая искусственная кожа, снизу ещё приклеен ценник из магазина на рынке. Галина открыла дверь в переднике, из кухни тянуло запахом запеканки из кабачков. Марина сказала немногое. Она положила альбом на стол, открыла на первой странице: увеличенный снимок в бирюзовом купальнике, а под ним — написано от руки, чуть дрожащим почерком: "Семья смотрит друг на друга с любовью, а не с осуждением. Прости, Галина".
Галина закрыла альбом, прижала его к себе на секунду, потом снова раскрыла на кухонном столе.
— Здесь осталось сорок восемь пустых страниц, — сказала она. — Заполним их вместе, если хочешь.
Марина кивнула, села рядом и достала телефон — искать другие фотографии для печати.
Через полгода, разбирая чердак перед зимой, Виталий нашёл рукописный черновик того самого комментария, который Марина набирала тогда утром в телефоне — сначала она записала его от руки в старый блокнот, как будто тренируясь, а потом перенесла в Фейсбук. На обороте листа была другая фраза, никогда не отправленная, никогда не произнесённая вслух: "Я боюсь так закончить — невидимой". Виталий никогда не рассказывал об этом матери. Он просто вложил листок в бордовый альбом, между двух ещё пустых страниц.
