Когда меня, Василия Журавлева, выносили из роддома в Днепре, акушерка сказала маме: «Ух ты, какой богатырь! Выростет всех в кулаке держать будет!» Мама на это не ответила. Уже тогда глядела на меня так, будто я вовсе не ее сын.
Богатыря из меня не вышло. Вышел, как теперь говорят, лишний. Родился, да вот зачем будто никто не придумал.
Опять твой чудной внук на детской площадке сидит, детей всех распугал! орала с балкона тётя Лариса, весь двор на уши ставила и правила порядки.
Мама моя, Анна Михайловна, женщина измождённая, с потухшими глазами, только буркала в ответ:
Не нравится не смотри. Он никому не мешает.
И правда, никому не мешал я тогда. Был крупный малый, нескладный, плечи широкие, руки длинные, всё время опущенная голова, взгляд в пол. В пять лет молчал. В семь только мычал. В десять заговорил скрипучим, сломанным голосом, что и лучше бы молчал.
В школе меня определили на последнюю парту. Учителя вздыхали, глядя сквозь меня.
Журавлев, ты слышишь, что я говорю? бросала математичка, щёлкая мелом по доске.
Я кивал. Слышал хорошо, вот только говорить не видел смысла. Всё равно тройку поставят для отчётности и ладно.
Одноклассники меня не трогали боялись. Силёнок во мне хватало. Но и не дружили. Шли в обход как вокруг лужи, по широкой дуге, с опаской и брезгливостью.
Дома не легче. Отчим объявился, когда мне стукнуло двенадцать, сразу задал тон:
Чтоб тебя тут к моему приходу даже близко не было. Жрёшь много, а пользы никакой.
Вот исчезал я из дому. Шатался по стройкам, прятался в подвалах, во дворах. Научился быть невидимым, сливаться со стенами, с бетоном, грязью под ногами. Это единственное умел в совершенстве.
Переворот в жизни случился одной осенью промозглая морось, ветер, мрачно. Мне пятнадцать лет, сижу на лестнице между пятым и шестым этажом, домой нельзя у отчима опять гульба с компанией, там шум, перегар и рука тяжёлая.
Вдруг дверь напротив скрипнула. Я втянулся в угол, забился пониже.
Вышла Валентина Степановна. Женщина одинокая, на вид за шестьдесят, но двигалась, словно только сорок исполнилось. Во дворе её считали чудачкой. На лавочках не сидела, спину держала прямо, не судачила о подорожании сахара.
Посмотрела на меня внимательно, без жалости и не с отвращением. Так смотрят на старую машину размышляя, сломалась ли или все-таки поддается починке.
Чего здесь сидишь? спросила она низким, командным голосом.
Я фыркнул в ладонь.
Так, просто
Просто коты на свет появляются, отрезала. А есть хочешь?
Хотел, конечно. Хотел всегда. Подростку и так есть хочется, а у нас в холодильнике только сквозняки.
Ну? Я два раза не спрашиваю.
Я поднялся, вытянулся во весь свой рост и пошёл за ней.
У неё в квартире не было ничего обычного. Повсюду книги: на полках, на полу, на стульях. Пахло старой бумагой и чем-то мясным.
Садись, она махнула на табуретку. Сначала руки помой. Вот хозмыло.
Я помыл. Потом она выставила миску с картошкой и гуляшом настоящим, с мясом. Я не помнил, когда последний раз ел настоящее мясо, не сосиски. Схватывал еду жадно, почти не жуя.
Она сидела напротив, щёку на ладони оперев, смотрела исподлобья.
Куда спешишь? Не отнимет никто. Жуй давай. Желудок поблагодарит.
Я замедлился.
Спасибо, промямлил и хотел было рукавом рот вытереть.
Рукав не для этого! Салфетки придумали, она протолкнула мне пачку.
Дикий ты. Где мать твоя?
Дома С этим.
Ясно. Лишний ты там человек.
Сказала просто, и мне даже не было больно, будто о погоде упомянула.
Так, слушай, Журавлев, вдруг строго сказала она. Два пути у тебя. По дворам болтаться сопьёшься и быстро закончишься. Либо умом возьмёшь. Силы у тебя вагон, а вот в голове ветер.
Я глупый. В школе говорят, признался честно.
В школе всякого говорят. Там программа для средних умов. А ты другой. Руки откуда растут?
Я посмотрел на свои ладони широкие, костяшки сбиты.
Не знаю.
Узнаем. Завтра приходи, мне кран чинить надо. Течёт, а сантехники только хуже сделают. Инструмент дам.
С тех пор я стал к ней ходить. Исправил кран, потом ещё розетки, потом замок на двери. Вышло рука у меня и правда к механике тянулась. По-особенному понимал всё.
Валентина Степановна не цацкалась со мной. Учила жёстко.
Не так отвёртку держишь! Вон, как ложку! Упирай!
И лупила по рукам линейкой больно, между прочим.
Давала книжки. Не учебники, а про жизнь: выживших, изобретателей, первопроходцев.
Читай. Иначе мозги застоятся. Ты не один такой был. Многие выбирались. Чем ты хуже?
Я постепенно узнавал её прошлое: всю жизнь работала инженером. Муж рано ушёл, детей не было. Завод закрыли в девяностые. Выживала на пенсию и случайные переводы. Но не сдалась.
У меня никого нет. И у тебя никого, считай. Это не финал это старт. Понял?
Понимал не до конца, но кивал.
В восемнадцать, перед армией, позвала меня серьёзно поговорить. Накрыла стол пироги, варенье.
Василий, впервые назвала по имени. Не вздумай сюда возвращаться. Пропадёшь. Тут всё засасывает, не меняется. После службы себя ищи или на Севере, в Донбассе, или где лучше жизнь идёт. Только не здесь, понял?
Понял.
Вот, сунула конверт. Тут тридцать тысяч гривен. Всё, что смогла. На первое время. И помни никому ничего не должен. Только себе. Стань человеком, Василий.
Хотел отказаться, но по глазам понял нельзя. Это был её последний урок.
Я ушёл.
И не вернулся.
Прошло двадцать лет.
Двор переменился. Деревья свалили, вокруг парковка об асфальте. Скамейки железные, дом облезлый, но стоит.
Около подъезда остановился чёрный внедорожник, вышел высокий мужчина в дорогом пальто. Лицо строгое, севером вытертое но взгляд спокойный. Это был я. Меня теперь называли Василий Сергеевич. Владел строительной компанией сто двадцать рабочих, три больших объекта по всей Украине.
Всё сам от разнорабочего до хозяина. Робко копил, учился, рисковал, терял, снова поднимался. Тридцать тысяч гривен Валентины Степановны давно вернул каждый месяц слал ей, хотя и негодовала, бранила, но деньги брала.
Потом переводы стали возвращаться: «Адресат не найден».
Смотрел я тогда на тёмные окна пятого этажа. На лавке во дворе сидели новые женщины. Я к ним:
Девушки, а в сорок пятой квартире кто живёт? Валентина Степановна?
Ой, милый, загомонили. Отвезли её племянники В деревню, вроде бы в Богдановку. Говорят, квартиру родственникам переписала. Странно, если учесть одна всю жизнь прожила. Дом её продают уже.
Я нутром понял что к чему. В компании такие истории встречал: стариков в деревню, доверенность выбить и все дела.
Где это, Богдановка?
За городом, километров пятьдесят.
Я тут же в машину.
Деревня оказалась маленькой, полузаброшенной. Половина хат завалена, дороги разбитые, людей мало.
Дом узнал по описанию: перекошенный, во дворе барахло, на верёвке грязное бельё.
Толкнул калитку. Скрипучая, обшарпанная. Навстречу вышел тип салага в майке, глаза рыбьи.
Тебе что? Потерялся?
Где Валентина Степановна?
Нет тут никого.
Я молча отодвинул его. Вошёл в дом запах сырости, хватило взгляда.
В задней комнате на железной кровати лежала она: маленькая, иссохшая, в спутанных седых волосах, с землистым лицом. Глаза мутные.
Я тихо:
Это я, Валентина Степановна. Васька. Помните? Который много чинил.
Долго смотрела, силилась вспомнить. Потом слёзы проступили:
Васька Пришёл Человеком стал
Благодаря вам.
Я укутал её, поднял.
Куда мы? испугано.
Домой. Ко мне. Там тепло, и книг море.
На выходе мужик встал преградой:
Куда её? Делай документы, я дом ухаживаю!
Юристам, полиции расскажешь, бросил я. Если выяснится, что не по закону, посадят. Понял?
Понял.
Полгода судились, возвращали квартиру. Мужик оказался аферистом, в колонию уехал.
Но Валентине Степановне квартира стала не нужна.
Я построил дом под Киевом. Большой, тёплый. Не особняк срубовой, с печью. Валентина Степановна жила в светлой комнате. Лучшая нянечка, врачи. Она поправилась, но память до конца не вернулась. Книги читала, линейкой работников строила.
Однажды я привёл парня Лёшу. С худым лицом, взгляд угнетённый, кожа в шрамах, одежда на пару размеров велика.
Вот, Валентина Степановна. Лёша с нашей стройки. Сирота, восемнадцать. Золотые руки, мозгов с гулькин нос.
Она строго оглядела, кивнула:
Что встал? Руки мыть, у нас котлеты!
Лёша испуганно глянул, я подбодрил.
Через месяц завёлся ещё один «лишний» девочка Маша, двенадцать лет, хромает, у меня под опекой оказалась после того, как мать за пьянку лишили прав.
Дом наполнился людьми. Не ради показухи ради семьи. Такие же, как я тогда. Лишние, забытые.
Я смотрел: Валентина Степановна учит Лёшу строгать, размахивает своей линейкой; Маша сидит в кресле, читает вслух.
Василий! крикнула она как-то. Чего стоишь? Шкаф помоги передвинуть, молодёжь не дотягивает!
Сейчас, иду!
Я шёл к ним. К своей, не очень обычной, но моей семье. И впервые за всю жизнь чувствовал, что я не лишний. Я на месте.
Вечером как-то сел рядом с Лёшей на крыльце, он смотрел на ночное небо Украины.
Как тебе у нас? спросил я.
Хорошо но странно. Зачем вам мы? Я же никто.
Я протянул яблоко:
Однажды мне сказали: «Просто коты на свет появляются».
Он усмехнулся:
И?
Просто так ничего не бывает. И мы всё не просто так.
Засветился свет у Валентины Степановны в окне читает, как всегда поздно.
Иди спать, Лёша. Завтра много работы.
Спокойной.
Я остался один на этом крыльце, среди ночи. Никто не шумел, не ругался, не выгонял. Только сверчки да далёкие огоньки трассы.
Всех не спасу. Но спас этих и себя. Пока этого достаточно.
А завтра просто буду рядом. Как меня научили однажды. И понял каждый лишний может найти свой дом, если кто-то протянет ему руку. Даже если кажется, что это никому не нужно.
