Подписи на лестничной клетке
Сергей задержался у почтовых ящиков там, где обычно красовались объявления про проверку газовых колонок или исчезнувших котов, теперь висел свежий листок. Прикалывали явно на бегу: вверху жирно «Сбор подписей. Принять меры». Ниже фамилия жильца с пятого этажа и лаконичные жалобы: ночной шум, стуки, крики, «нарушение тишины», а также «угроза безопасности». В конце уже тянулись подписи аккуратные, будто человек взвешивает последствия, и размашистые, прямо от души.
Сергей перечитал дважды, хоть содержание было ясно с первого взгляда. Рука уже тянулась к ручке, что вечно болтается в кармане куртки, но он притормозил. Не из принципа же против, просто терпеть не мог, когда его подвигают локтем к какому-нибудь очередному подъездному экшену. За двенадцать лет жизни в этом доме Сергей выработал иммунитет на все эти битвы соседей не хуже, чем на сквозняки с первого этажа. Ведь и своих нервов и так с лихвой хватало: работа в автомастерской, смены до позднего вечера, мать после инсульта на другом конце города, подросток-сын молчит неделями, а потом вдруг спор решает криком, хотя речь идёт всего о носках.
В подъезде тишина, только лифт где-то сверху хлопнул дверью будто за кулисами пьесы о трудовых буднях. Сергей поднялcя на свой четвертый, достал связку ключей и, прежде чем зайти, автоматически бросил взгляд вверх. На пятом жила Валентина Петровна. Немногим за пятьдесят, сложена сурово, волосы короткие, взгляд тяжёлый, да такой, что ножи можно точить. Приветствует так, будто делает это строго из патриотического чувства, отвечать будто врагу в разведке докладывать. Сергей её чаще видел с авоськами из «Пятёрочки» или ведром, когда она собственноручно драила площадку у своей двери. Правда, по вечерам оттуда и вправду доносились звуки: будто что-то валится, потом рывком короткий крик, или как полено по полу таскают.
В домовой чат Сергей заходил вынужденно иначе рискуешь жить на отрезанном острове. В чате вечная классика: парковка и «кто опять засорил мусоропровод». Но последнее время всех волновала только одна тема.
«В две ночи снова тарарам! У ребёнка истерика!»
«Мне завтра с шести на работу, ощущение как после трёх ночей в сугробе. Ну можно же как-то?»
«Это не тарарам, она опять мебель ворочает. Я слышала»
«Пора к участковому. Закон для кого написан?»
Сергей отмалчивался. Сам не святой, когда среди ночи шарахнет оттуда тоже просыпается и лежит, считая удары сердца, которые плавно переходят в раздражение. В такие моменты хочется, чтобы кто-то другой сходил героем, а утром в чате появилось: «Вопрос решён».
Вечером он всё же написал: «Кто собирает подписи? И где сам лист?»
Ответила старшая по подъезду, Нина Васильевна из третьей квартиры: «На стенде внизу. Завтра в семь вечера у меня собрание на кухне. Пора принимать меры, пока не поздно».
Сергей положил телефон. Внутри ощутил тошнотный отголосок родительских собраний: когда решение уже принято, а тебя зовут «для галочки».
На следующий день Сергей столкнулся с Валентиной Петровной на лестнице. Она тащила две тяжеленые сумки, лицо красное, руки держит, будто боится уронить достоинство. Сергей молча перехватил одну из сумок.
Не надо, буркнула она.
Я донесу, спокойно ответил он и пошёл рядом.
Пока дошли молчание. У двери она выдернула сумку:
Спасибо, будто наградной жетон вручила.
Сергей собрался уходить, но из её квартиры донёсся какой-то подозрительный всхлип, глухой, срывающийся на стон. Валентина Петровна ненадолго замерла у замка.
У вас всё в порядке? сам не понял, зачем спросил.
В порядке, резко бросила она и проскользнула внутрь.
Сергей вернулся на свой этаж, но этот стон застрял в голове. Не грохот, не музыка что-то чересчур живое.
Через пару дней на двери Валентины Петровны появилась записка крик маркером на белом: «ХВАТИТ ШУМЕТЬ! МЫ НЕ ДОЛЖНЫ ЭТО ТЕРПЕТЬ!» Блестящий на солнце скотч, будто залатали разрыв. Сергей долго смотрел: в детстве над их дверью было похожее тогда отец напивается, дебош соседи молчат, пока не доходило до шепота по подъезду.
Он поднялся на пятый, прислушался: тихо. Не стал звонить аккуратно сорвал записку, сложил и спрятал в карман. На улице в бак выбросил, чтобы никто не видел возвращения кусочка своей злости.
В чате обсуждение перешло в режим «битва без правил»:
«Она назло устраивает!»
«Выселять таких! Пусть на даче попробует постучать, там лес ответит!»
«Участковый просит коллективное заявление!»
Сергей вдруг уловил, как быстро слова «шум» и «нарушение» становятся «такие». Уже не про ночь, а про саму личность проблема с фамилией.
В субботу возвращался поздно в лифте до сих пор пахло лавандой и куревом. На четвёртом выходит, сверху доносится глухой грохот, за ним другой. Не ремонт, а падение. Потом женский голос, из последних сил:
Потерпи сейчас
Сергей поднялся. У Валентины Петровны свет полосой из-под двери. Стучит.
Кто там? настороженно.
Сергей с четвёртого. Всё в порядке?
Дверь чуть приоткрылась на цепочке: Валентина Петровна в халате, щека красная, будто только умывалась ледяной водой.
Всё нормально. Идите.
Внутри хриплый стон.
Может, помощь нужна?
У меня всё под контролем.
Там ведь
Это брат. Инвалид. Лежачий. Выпалила одним блоком и защёлкнула дверь.
Сергей остался на площадке, внутри борется желание уйти («тебя попросили!») и остаться («ты слишком много уже знаешь»). Ночью не спал: «лежачий» слово, не отпускающее. Вспоминал, как таскали, мыли, поднимали после инсульта его мать. И как соседи снизу бодро «шипели» по батарее.
На собрание к Нине Васильевне пошёл скорее из страха, что потом будет стыдно. К семи вечера у двери уже столпились жильцы кто в халате вприсядку, кто в пальто, кто, похоже, просто мимо проходил, но решил забежать «а вдруг что разделят». В кухне тесно на столе лежит тот самый бланк подписей, рядом памятка о «режиме тишины» и телефон участкового.
Коллеги, бодро занялась Нина Васильевна, тряхнув челкой, ну сколько можно. Люди не высыпаются, сердце скачет я каждый вечер давление измеряю! Мы не против человека, но правила для всех.
Сергей отметил: «не против человека» прозвучало как пароль от тревоги.
Я только уложила ребёнка и бум! стонет молодая соседка с шестого. До утра потом качала.
А у меня отец после больницы. Нервов ноль! мужчина в трениках.
Надо полицию звать, пусть фиксируют!
Все по-своему правы. Сергей ловит себя на сочувствии: устали, реально устали.
А пытался кто-то поговорить? спросил он.
Я приходила, отчеканила Нина Васильевна. В ответ: «Не нравится уезжайте!» и всё.
Она вечная такая, хмыкнула соседка. Как будто мы мешаем.
Сергей хотел было рассказать про брата-инвалида, но промолчал: чужое не тронь, особенно при чужих. Но и молчание выбор.
Может, у неё
Да у всех у нас что-то! возмутилась Нина Васильевна. Мы ж ночью не маршируем.
В этот момент раздался звонок. Вошла Валентина Петровна: в чёрной куртке, с папкой под мышкой и нахмуренным лбом; видела, что в меню обсуждение её персоны.
Я, выходит, объект обсуждений, объявила.
В кухне стало тесно и душно.
Вас не обсуждаем, ситуацию обсуждаем, поправила Нина Васильевна. Вы мешаете всей лестнице!
Мешаю, кивнула Валентина Петровна как удар молотка. Послушайте.
Выложила на стол документы: справки, бумаги, телефон.
Мой брат, инвалид первой группы. После инсульта не ходит, не сидит. По ночам приступы. То задыхается, то с кровати падает. Переворачиваю его каждые два часа, а иначе пролежни. Не «мебель» двигаю. Поднимаю одного взрослого мужика, который на мне качается.
Говорила спокойно, но голос звенел оловянной усталостью. На руках проступили синяки как у грузчика.
Скорую вызывала трижды за месяц. Вот звонки, выписка. Мне-то объяснять не должна, но вы захотели подписей и «мер». Думаете, я тут караоке распеваем?
Кто-то кашлянул, соседка с шестого потупилась.
Мы не знали, прошептала она.
Потому что не спрашивали! отчеканила Валентина Петровна. Записку мне написали. В чате поливали. «Меры» собирались принимать. Какие? Вынести брата по лестнице и спокойно спать?
Никто вас не просил выносить, огрызнулась Нина Васильевна. Но закон никто не отменял!
Закон? усмехнулась Валентина Петровна. Без проблем! Я каждую ночь буду вызывать скорую и полицию вместе. Потом все будете подписывать: слышали не слышали, свидетели. Карточку каждому вручу!
То есть нам теперь терпеть всё это? задёргался мужчина-треник. У меня отец больной, мне каждая ночь аукнется!
А мне, думаете, это медитативно? вскинулась Валентина Петровна. Думаете, я не сплю с 2007-го от счастья?
Наступила странная пауза. Сергей почувствовал, что надо бы что-то ляпнуть «доброе», но в закромах только комок неловкости.
Нина Васильевна уже мягче:
Поймите, людям тяжело. Может быть, хоть бы предупредили
Чем? Новостной рассылкой? Валентина Петровна захлопнула папку. Просить не умею. Не у кого.
Сергей осознал: правда, живут рядом, но каждый как железная дверь.
Давайте без скандала, выдал он наконец. Голос осипший. Сейчас или разругаемся, или хоть попытаемся по-человечески договориться.
Все посмотрели: чего он тут размахивается не в его стиле.
Я не подписывал и не буду подписывать, честно признался. Потому что это не решит ничего, только врагов создаст. Но и игнорировать шум нельзя: у людей реально здоровье.
Нина Васильевна намотала губы на кулак:
И что, предлагаете?
Сергей вспомнил ночную площадку, стон, себя с ресницами, склеенными потом.
Для начала: если вдруг ночью вы, Валентина Петровна, можете написать в чат коротко: «Скорая» или «Приступ». Не извиняться, а чтобы люди знали не вечеринка у вас, а беда.
Не обязана буркнула та, но потом кивнула «если получится».
Второе: если кто-то услышал сильный грохот, прежде чем орать про полицию постучите, спросите: «Нужна помощь?» Не открыли дальше думайте.
А если нахамит? недовольно соседка.
Ну попытались же по-человечески, отрезал Сергей. Это для своей совести.
Нина Васильевна фыркнула, но не спорила.
Ещё можно подумать о ковриках, прокладках под ножки стульев, кровать отодвинуть я могу помочь, если надо.
Валентина Петровна кивнула:
Кровать не двигается там самодельный подъёмник, крепится к стене. Но коврики можно. И если кто может иногда днём подежурить час, чтоб я в аптеку сбегала
Договорить не смогла. Кто-то пошевелился.
Я могу в среду, опустила глаза соседка с шестого. Мама посидит с ребёнком, а я помогу.
И я буркнул мужчина-треник. Только днём, ночью не смогу.
Сергей заметил: напряжение потихоньку сползает, но не исчезает форма просто другая.
Нина Васильевна скомкала лист с подписями.
Что делать с этим?
Сергей посмотрел на знакомые фамилии, включая того, кто всегда смеётся в лифте.
Убрать его со стенда. Если кому-то реально есть что сказать пусть пишет индивидуально, с датой. А не вообще «меры».
То есть вы за беспорядок? Нина Васильевна.
Я за то, чтобы порядок не был дубинкой.
Валентина Петровна кивнула:
Уберите. Не хочу каждый день видеть, как меня списывают со счетов.
Нина Васильевна сложила лист, убрала. Неясно, из уважения или по настроению толпы.
После собрания расходились молча. Кто попытался пошутить не зашло. Сергей оказался на площадке рядом с Валентиной Петровной.
Зря влезли, сказала она.
Может быть, признал он. Но я не хотел, чтобы дошло до полиции.
Всё равно дойдём, устало фыркнула она. Когда станет совсем плохо.
Он хотел узнать, как зовут брата, но не стал. Вместо этого:
Если что, постучите. Я рядом.
Она кивнула без взгляда.
Утром листа не было. В чате появилось: «В экстренных случаях Валентина Петровна пишет. Кто может помочь днём пишите мне». Слово «график» вдруг появилась, как будто у них тут не подъезд, а диспетчерская.
Но к делу: уже через час чата заполнился кто в понедельник, кто в пятницу, кто просто проигнорировал.
В первой же ночи после собрания всё равно был грохот. Сергей открыл глаза 02:17. В чате коротко: «Приступ. Скорая». Без смайликов.
Сергей лежал, слушал хлопки дверей, топот по лестнице. Представлял: Валентина Петровна держит брата. Злость осталась но вперемешку с чем-то странным и очень тяжёлым.
Утром встретил Нину Васильевну. Она выглядела всмятку.
Опять шумели.
Скорая приезжала.
Видела Не знала, что так. Хотя мне всё равно не спится. У меня сердце.
Может, беруши? предложил Сергей, уже понимая, как это беспомощно звучит.
Даже не знаю, смеяться или плакать, улыбнулась она и пошла дальше.
Через неделю Сергей поднялся к Валентине Петровне с пакетом: накладки на ножки мебели и коврик. Она открыла сразу, будто ждала.
В квартире пахло лекарствами и тошнотворно-больнично. В комнате лежал мужчина худой, с пустым взглядом, вся конструкция кровати промышленное творчество. Сергей понял кровать действительно не двигается.
Вот, подложим коврик, снизит шум. И табурет переставим, мягче станет
Табурет гремит, когда я таз поднимаю. Стараюсь, но руки не держат
Сергей молча сделал всё сам, наклеил накладки. Валентина Петровна держала поднос так, будто защищается.
Спасибо тихо сказала, на этот раз живо.
Зазвонил телефон. Она поговорила лицо сразу потемнело:
Соцзащита. Сиделка раз в неделю на два часа, и то очереди
Сергей не нашёл что ответить: их «график» не система, а заплатка.
В чате нашёлся комментатор-бунтарь: «Почему мы должны помогать? Это их семья!» Ответы тут как на выборах: кто ругается, кто объясняет, кто многоточие шлёт.
Сергей не стал вступать: усталость копилась лавинообразно.
Через пару дней на стенде новая бумажка. Таблица: дни недели, время, фамилии. Внизу телефон Валентины Петровны: «Экстренно ночью пишу тут. Кто может помочь, отзовитесь». Висит ровно.
Сергей ловит себя: видеть такое так же неловко, как прежние подписи. Только теперь подъезд признал: беда за дверью это уже часть общего расписания.
В одну из ночей Сергей всё-таки поднялся. Грохот как по команде. Валентина Петровна открыла без цепочки:
Помоги, коротко.
Сергей снял обувь, втянул живот: вместе подняли её брата обратно на кровать. Он дрожал от напряжения, она как автомат. Спасибо ни слова. Просто поправила одеяло.
Когда на площадке вновь захлопнулась дверь, изнизу кто-то выглянул, затем сразу спрятался подъезд задержал дыхание.
Утром Сергей встретил соседа Виктора.
Честно, я подписал достало ведь Но я ж не знал, ну правда.
И не знал бы, если бы не вмешался, отозвался Сергей. Теперь неважно важно, что будет дальше.
Виктор кивнул, но гордость осталась, как пятно на плитке.
Компромисс работал топорно, но все же работал. По ночам коротко в чате: «Скорая» или «Падает». Жалобы сместились на утро, когда эмоции выветрились. Днём кто-то заходил помочь, кто-то исчезал после первого раза. В таблице появлялись пустоты всем навечно не услужишь.
Сергей заметил: все стали здороваться осторожно, как будто каждое слово может снова всколыхнуть старую кляузу. На площадке угроз не висело, но и лёгкости как раньше не было. Даже лампочку обсуждали вполголоса, стараясь не завести шарманку «всё, опять началось».
Однажды вечером, у лифта, Валентина Петровна держала пакет с лекарствами и термос.
Как он? спросил Сергей.
Живой. Сегодня спокойно.
Шли вместе. На четвёртом Сергей задержался:
Если что стучите.
Она кивнула, немного помедлила:
На собрании я ну, не хотела никого
Махнула рукой.
Всё понял, сказал Сергей.
Дверь лифта и он остался на площадке, с хозяйственными хлопотами, звонком матери, сыном за стеной.
Думал о том, как лист бумаги меняет людей: на одном коллективная злость, на другом фамилии тех, кто готов пожертвовать часом жизни. И между ними этого расстояния меньше, чем между квартирами через стену.
В чате тем вечером: «Спасибо, кто помогал. Прошу: не обсуждать личное. Вопросы в личку». Через минуту диалог снова ушёл в мусор и лифт.
Сергей выключил телефон и пошёл ставить чайник. Он знал: ночью снова может услышать, как наверху что-то случится. Теперь ему было важно не только выспаться самому он стал участником. Пусть на одно обрывистое «спасибо» и на одну ночную стирку штор больше, чем в прошлом году.
