Знаешь, мне казалось, что после развода я больше не смогу никому поверить, вздыхает Андрей, вертя в руках любимую пустую кружку, которую он когда-то купил еще в «Икее» на Сходненской. Голос дрожит, слова словно застревают где-то в груди. Я сижу напротив, слушаю и думаю: вот же, как бывает, человек ранен до самого основания.
Когда тебя предают ощущение, что тебя напополам переломали, говорит он, и я вижу: лицо его стало беззащитным. Она мне душу выжгла, я думал, не соберусь больше никогда…
Он рассказывает долго. Про ту, первую жену, которая смотрела на него, будто он ей мешает жить. Про страх, про обиды, которые не вымыть ни одним карачинским курортом. А мне, Ксении, хочется крепко обнять его, стать для него человеком, который докажет: счастье возможно, любовь не против.
Про Максима Андрей упомянул на нашем втором свидании, уже когда к чизкейку заказал американо:
Кстати, у меня сын есть, семь лет. С мамой его живёт, но на выходные всегда со мной так по решению суда.
Так это ведь здорово! улыбаюсь я. Ребёнок это настоящее счастье.
Я прямо вижу, как будем по субботам втроем жарить сырники, вместе гулять в Измайловском парке, а вечерами смотреть старые советские мультики на диване. Мальчишке же нужна женская забота, тепло И я стану ему почти мамой, не совсем, конечно, но любимым и своим человеком.
Ты точно не против? Андрей смотрит со странноватым прищуром, и я сперва принимаю это за осторожность после предательства. Обычно женщины быстрее бегут, узнают про ребёнка и знать меня не хотят.
Ну, я вообще не как все, гордо отвечаю.
Первые выходные с Максимом стали настоящим семейным праздником. Я вытряхнула из памяти бабушкин рецепт, испекла для Макса блины с черникой. Помогла ему с домашкой, порой даже объясняла математику так терпеливо, что сама собой гордилась. Постирала его любимую футболку с динозавром из «Детского мира», вытерла до сухости, погладила школьную форму и проводила спать за руку в девять вечера.
Лежи, отдыхай, как-то сказала Андрею, когда он после ужина плюхнулся на диван с телевизионным пультом в руке. Я всё сама сделаю.
Он кивнул словно из благодарности, но теперь понимаю: это был кивок хозяина мол, молодец, так и надо.
…Дни превратились в месяцы, месяцы растянулись в годы. Я работала менеджером в компании по грузоперевозкам, каждый день выбегала из дома к восьми и возвращалась к семи вечера. Зарплата нормальная для Москвы была пятьдесят тысяч в месяц, жить можно если на двоих. Только нас всегда было трое.
На стройке опять задержка, Андрей говорил с видом человека, попавшего под ураган. Заказчики подвели, но вот-вот будет крупный заказ, обещаю.
Этот самый «крупный заказ» то появлялся, то исчезал целых полтора года. Но одни только квитанции приходили чётко: коммуналка, электричество, интернет, еда, алименты его Марине, абонемент Максу на футбол, сборы в школу Я всё платила молча: и за квартиру, и за еду, и даже за обеды брала с собой пластиковые контейнеры с макаронами. На маникюр не ходила больше года сама вечером подравнивала ногти пилочкой, чтобы не думать, что раньше могла позволить себе дорогой салон на Филях.
За три года Андрей подарил мне цветы ровно три раза: каждый раз это были по скидке розы из палатки у метро, почти увядшие, с обломанными шипами. Первый букет вручил с извинениями за то, что обозвал меня истеричкой при Максиме. Второй когда я посмела пригласить подругу без его предупреждения. Третий пропустил мой день рождения: «засиделся у друзей», даже не вспомнил
Андрей, мне не нужны дорогие подарки, старалась я говорить аккуратно, подбирая слова, иногда просто хочется понять, думаешь ли ты обо мне, хотя бы открытку
И тут его лицо резко перекосилось:
Тебе только деньги подавай, да? Тебе подарков не хватает? А про любовь не думаешь? Про то, что я вынес?
Не об этом
Ты не заслужила, выдал он, как пощёчину. После всего, что делаю и ещё претензии.
Я затихла. Всегда так было: легче молчать. Проще дышать и делать вид, что всё нормально.
Зато на себя и друзей у него деньги находились быстро: бары для футбола, кафе с ребятами, встречи по четвергам. Возвращался домой подшофе, благоухал потом и сигаретами, кидался на кровать, будто меня вообще не существует.
Я убеждала себя: так и должно быть, любовь это терпеть и жертвовать. Он обязательно изменится, только бы ждать. Надо его любить сильнее, ведь ему так тяжело
Про свадьбу говорить стало опасней, чем разминировать бекешу внука.
Мы и так счастливы, зачем штамп этот нужен? отмахивался Андрей, как от надоедливой мухи. После той жизни с Мариной мне нужно время.
Три года, Андрей, говорю. Это разве мало?
Давишь опять! Ты всегда давишь! Он вскакивал и хлопал дверью, и всё заканчивалось ничем.
Я очень хотела детей. Моих собственных, чтобы были похожи на меня и мою маму, не только на него. А мне уже двадцать восемь, и каждый раз утром думаешь время идёт… Но Андрей не хотел становиться папой во второй раз. «Максим есть хватит».
…В один момент я просто попросила себе один свободный день:
Меня девочки приглашают в гости, давно не собирались. Я к вечеру вернусь
Андрей посмотрел будто бы я объявила о желании уехать в Австралию.
А Максим?
Ну ты же отец. Проведи с сыном выходной.
То есть ты бросаешь нас? В субботу? А когда же я отдохну тогда?
Я моргнула пару раз. За три года я ни разу не оставила их одних, всегда всё делала сама. Готовка, уборка, уроки, стирка и всё после работы.
Я просто хочу увидеться с подругами, несколько часов Это же твой сын, Андрей. Разве ты не можешь провести с ним время без меня?
Ты обязана любить моего ребёнка, как меня! вдруг закричал Андрей. Ты живёшь в моей квартире, ешь мою еду, и ещё капризничаешь?!
Его квартира. Его еда. Хотя арендовала жильё я, и продукты всегда покупались на мои кровные. Три года я содержала мужчину, который кричал на меня за то, что я хочу просто свободного дня.
Я вдруг впервые увидела его по-настоящему. Не как жертву, не как потерянного малыша. Как взрослого мужика, который прекрасно приспособился жить за чужой счёт. Я для него никакая не любимая, не будущая жена, а просто удобная и бесплатная домработница. И всё.
Когда Андрей повёл Максима к Марине, я собрала свои вещи. Всё быстро: паспорт, телефон, зарядку, пара футболок, джинсы. Остальное можно купить, да и неважно теперь.
Записку не оставляла: смысла нет объяснять что-то человеку, для которого тебя просто не существует.
Дверь за мной закрылась тихо. Ни слёз, ни театра.
Через час звонки. Один, второй, потом целая лавина, телефон едва не выпрыгивал из руки.
Ксения, ты где?! Ты что себе позволила?! Где ужин? Как мне теперь быть голодным ходить? Это что, нормально по-твоему?!
Я слушала злой голос, пронизанный обидой и самоуверенностью, и понимала: даже сейчас он думает только о себе, не о том, что потерял, а о том, кто ему теперь котлеты пожарит. Ни «извини меня». Ни «давай поговорим». Только: «Как ты посмела».
Я заблокировала его номер, потом его контакты в «Вотсапе», потом соцсети. Все мессенджеры. Между мной и им выросла каменная стена.
Три года. Три года жизни впустую, три года для того, кто пользовался моим терпением. Кто внушил мне, что любовь всегда жертва.
А ведь любовь совсем другая. Она не превращает женщину в прислугу, не ломает, не унижает.
Я шла по вечерней Москве фонари отражались в лужах, а мне вдруг легко-легко. Я себе пообещала: больше никогда не путать заботу с самопожертвованием. Не спасать мужчин с вымогательным взглядом на жалость. И всегда выбирать себя. Только себя.
