Люська, да ты с ума сошла на старости лет! Внуки школьники, а ты замуж собралась? так сказала мне сестра Галина, когда я поделилась своей новостью. Всё происходило как в тумане, будто бы снег падал крупными хлопьями прямо в голове.
Вот ведь как: через семь дней я с Толиком идём в загс, а сестре всё не сообщу Мы с ней будто в разных мирах живём я в Киеве, она аж под Львовом. О свадьбе шумной и речи нет, не наши это молодёжные «Горько!», лишь штамп и тихий вечер вдвоём за киевским тортиком.
Толик упрям. Ему важно чтобы всё по закону, по взрослому. Он кавалер старой закалки: в подъезде дверь придержит, пальто подаст, руку подставит. Не мальчишка, говорит, мне серьёзно надо с паспортом, с кольцами. А у меня Толик будто мальчишка, хоть волосы давно седеют. На работе его только по имени-отчеству, важный, рассудительный. А встретит меня, засмеётся закружит среди многоэтажек, будто ему опять лет двадцать. Мне и радостно, и неловко: «Толик, на нас же смотрят!». А он: «А кому до нас дело, кроме тебя, Люся?». Всё словно в сне: трамваи плывут, а мир сужается до нас.
Но мне важно сестре всё рассказать, Гале. Боялась, что осудит как и все другие. Поддержки искала и всё-таки позвонила.
Люююся… сдавленно простонала она, услыхав, что я к венцу собираюсь. Уж год как Петра похоронили, а ты уже новость нашла! Я знала шок будет, но чтоб настолько!
Галка, ну кто же сроки устанавливает? Ты можешь назвать точное число когда счастье разрешено по календарю?
Да хотя бы лет пять подожди.
Значит, мне сказать Толику: мол, приходи через пять лет, я пока траур покараулю?
Сестра молчала, а я продолжала:
Что толку? Через пять лет опять найдётся соседка с осуждением. Людям-то лишь бы языком оводить, а мне всё равно. Но твоё мнение важно, если уж так отменю свадьбу.
Делайте что хотите. Но знай: не понимаю тебя. Всегда ты на своей волне была, но чтобы в старости до такого Имей совесть, хоть год подожди
А если нам с Толей отпущен один этот год? – спросила я, словно среди московской зимней пурги.
Галя всхлипнула где-то там, в Лугами своей квартиры.
Да делай как знаешь Жить для себя тоже надо, но ты столько лет счастливая была!
Я вдруг засмеялась долгое, снежное эхо в трубке.
Счастливая, говоришь? Да я всё время лошадью пахала. Вся жизнь колея: за детьми гонялись, потом за их семьями, потом внуки… Всё ради кого-то, ради семьи Витя этому учил. Становилась дача ещё больше забот: гектар под мясо внукам, корова, свиньи. Ни выспаться, ни хлеба купить. А подруги: «Я вот с внучкой на Азове!», «Я с мужем в опере!». А я вся в сапогах, вся в заботах.
Раз подруга приехала, смотрит:
Люся, жива ли ты? Счастья не видно.
Детям же надо…
Дети взрослые, сама для себя поживи!
Я тогда не поняла. А теперь вот лежу, сплю до рассвета, в магазины хожу, в кино, на лыжи. Дети не бедствуют, все сыты, счастливы. И листья во дворе не мусор, а радость какая-то раннеосенняя. Люблю дождь теперь под ним не гоняю коров, а кофе пью в кафешке на Подоле, смотрю на облака причудливым, как разум во сне. Как будто заново вижу и город, и себя. И всё это Толик.
После смерти Вити словно провалилась как в чёрную воду под февральским льдом. Сердце у него стало, приехала скорая, а я уже одна. Всё имущество дети продали, дачу, скот, собрали меня в киевскую квартиру. Долгие дни бродила призраком на заре.
Толик был соседом он вещи помогал перевозить, зятя знал. Позвал погулять. Купил рожок мороженого, как в молодости, пошли к озеру, кормили уток. Стала смотреть а ведь у меня самой были, но на своих некогда! А они смешные такие, перья вокруг, кружатся, а хлеб ловят с азартом.
Разве можно просто стоять и смотреть на уток? сказала я.
А теперь будешь, Толик улыбнулся. Я столько тебе покажу! По-новому заживёшь.
И начал показывать: снег в парке, чайки над Днепром, лавочки возле памятника Котляревскому всё странное, как в сне. Я будто родилась заново: каждое утро как открытие, и живой воздух по-новому. А Толик стал нужен так, что и прошлое стёрлось, стало забвением.
Дочери не приняли: обида, упрёки в предательстве памяти отца. Тяжело, сквозь слёзы жалко себя и их. У Толика дети, наоборот, счастливы, говорят: «Теперь за папу спокойны». Оставалось осмелиться и сестре позвонить, всё откладывала этот звонок, будто ручей застывший во льду.
Когда роспись? спросила Галя после долгого молчания.
В эту пятницу.
Ну совет да любовь. сухо попрощалась она.
В пятницу купили мы с Толиком селёдки, пирогов, погладили одежду, вызвали такси. Выходим у загса вдруг стоят мои дочери с зятьями, посторонились Толик со своими детьми, и, главное, Галя! Она белые розы держит, а сама смеётся сквозь слёзы.
Галька?! Ты что, с запада приехала ради меня?!
А как же, я же тебя кому-то отдаю, надо глянуть!
Они все заранее договорились, заказали столик в кафе. Всё было как во сне: вспышки света, снег кружится, город чужой и родной одновременно.
На днях с Толиком отмечали год свадьбы тихо, по-домашнему. Он стал настоящим своим, а мне до сих пор кажется, что всё это странная сказка. Я так счастлива аж страшно, что проснусь и рассыпется всё, как подтаявший весенний лёд на Днепре.
