Люся, ну ты совсем, что ли, с ума сошла на старости лет! У тебя же уже внуки в третий класс пошли, какая тебе свадьба? проронила моя сестра, когда я, как в зеркале растаявшего льда, призналась ей в предстоящем замужестве.
И почему бы не теперь? Через семь дней мы с Анатолием расписываемся в Харькове, решила я. Сестра не приедет слишком далеко, она в Одессе, а мы почти под Киевом. Да и собираться с песнями, плясками и криками «Горько!» в шестьдесят мне не к лицу. Скромно подпишемся, вдвоём чай попьём с пирожными.
Можно было бы так и дальше жить, но Анатолий настоял: без штампа для него всё игрушки, а он не мальчишка. Говорит: «Люся, возраст всё-таки, пора остепениться. Пусть будет семья настоящая, с документом». А для меня он и вправду мальчишка: глаза как у озёрной воды сияющие, руки уверенные. На работе у него уважение строгий, по имени-отчеству, а стоит ему увидеть меня спрыгивает с крыши быта в детство, кружит прямо посреди проспекта, будто по асфальту можно плавать. Я шепчу: «Анатоля, люди ведь смотрят!» А он щурится: «Какие люди? Я только тебя вижу!»
Когда мы вместе, кажется, даже Днепр остановился и только мы двое на его берегах остались.
Но есть Таня моя сестра. Ей нужно открыться, хотя страшно: вдруг осудит, как все прочие? Я всё тянула, но решилась и позвонила.
Люся-а-а, простонала она, когда услыхала слово «жених», год не прошёл, как Аркадия схоронили, а ты уже новенького нашла! Я догадывалась, что эта новость для сестры, как стакан кефира в мороз, не очень, но чтобы столь строго?
Танечка, перебила я. Кто придумал эти сроки и поклоны? Скажи, через какое время я снова заслуживаю чуть-чуть весны в душе?
Таня всхлипнула:
Ну, ради приличия года три-четыре подожди.
И что мне говорить: «Анатолий, жди пока траур выцветет? Годика три?»
Сестра замолчала.
Что выйдет-то? Через три года войны языки отдыхать не начнут, всё равно будут злословить. Мне бы главное твою поддержку вот она важна. Если скажешь «нет», свадьбу отменю.
Таня вздохнула:
Люся, не хочу быть убийцей радостей. Женитесь когда хотите! Но я тебя не понимаю и не поддерживаю, честно. Я всегда думала, ты с характером, но тут По совести, хотя бы год ещё выждала бы.
Таня, не сдавалась я. А если нам всего год с Анатолием на двоих отпущено? Что тогда?
Сестра снизу доверху растрогалась.
Живи как знаешь. Хоть всем счастья хочется, только ты ведь была счастлива все эти годы…
Я засмеялась:
Ты серьёзно? Ты считала меня счастливой? Я и сама, может, думала, а теперь понимаю: была упряжной лошадью. Мне даже в голову не приходило, можно по-другому по снегу гулять и ловить снежинки языком, а не гоняться за дневными делами!
Аркадий был хороший выросли вместе двух дочерей, теперь пять внуков. Всегда говорил, что семья это главное, и я соглашалась. Мы трудились не жалея себя сначала ради семьи, потом ради семей своих детей, потом ради внуков. Как только старшая вышла замуж дача, грядки; Аркадий дерево посадил, теплицу заложил для внуков домашних продуктов. Взяли гектар под Киевом, засеяли, завели кур, поросёнка. И пошло-поехало: в ночь не ложились, в пять вставали, весь год жили на участке.
В город приезжали только за хлебом и солью. Звонила подругам, те рассказывали: одна с внучкой с Бердянска, другая с мужем в оперетте, а мне и к соседу сходить некогда: куры, помидоры, ремонт у младшей дочери, машина у старшей. Годы пролетали за затылком. Приезжала бывшая коллега по заводу, удивлялась:
Люся, думала на свежем воздухе молодеешь, а у тебя глаза на мокром месте. Тебя тут жизнь, что ли, пережёвывает?
Детям надо! отвечала я.
Дети взрослые, сами справятся, а ты бы пожила хоть раз для себя.
Я тогда не понимала. Теперь поняла: можно спать, сколько хочется, идти по рынку выбирать сыр, ходить в кино, на лыжах никто не плачет, дети не голодают. А главное смотришь по-новому: листья на осенних тротуарах не мусор, а праздник. В кафе дождь за окном не беда, а музыка фонарей. Снег скрипит сердце радуется. Всё это мне показал Анатолий.
После смерти мужа не жила дышала не успевая задуматься. Всё случилось, как домино: не стало Аркадия, уехали с дачи, внуки распродали имущество, перевезли меня в многоэтажку под Киевом. Я ходила как лунатик, просыпалась по инерции и не понимала кто я теперь.
Анатолий сосед и друг зятя помогал перевозить вещи. Сначала не думал обо мне: просто жалко стало, говорит. Увидел не убитую бабушку, а уставшую женщину, хотел растормошить. Вывел в парк, купил мороженое, показал пруд и уток: как кормить хлебом, как они смешно бултыхаются. Я подумала: держала всю жизнь уток ни разу не смотрела на них просто так.
Даже не верится, что можно просто стоять и смотреть, призналась я.
Анатолий улыбнулся, взял за руку:
Ты сейчас всё увидишь заново. Словно родишься второй раз.
Так и случилось. Мир стал, как с детства: каждый день открытие. Прошлая жизнь как плохое кино, а теперь по-настоящему. Я не заметила, как привыкла к его голосу, смеху, прикосновениям. Проснулась однажды и поняла эта радость жизнь, и теперь иначе не будет.
Дочери мои сначала противились: «Ты память отца топчешь!» говорили. Было очень больно. Дети Анатолия наоборот: «Папа хоть весел будет». Оставалось только Таню известить, чего я боялась сильнее всего.
И когда у вас роспись? спросила Таня после долгого молчания.
В пятницу.
Ну что, счастья тебе на длинной дороге старости, сказала она сухо.
В пятницу мы с Анатолием купили пирожков, надели лучшие пальто, вызвали такси и поехали в ЗАГС.
У входа меня встретили обе дочери с мужьями и внуками, дети Анатолия, и, что невероятнее всего, Таня! В руках белые розы, глаза в слезах и улыбке.
Танечка, да ты серьёзно приехала?! не поверила я.
Хоть посмотрю, к кому тебя отпускаю, засмеялась она.
Оказывается, они недельку всё готовили втайне, собрались всей семьёй, забронировали столик в ресторане с роялем.
Недавно был наш первый год вместе. Теперь Анатолий свой для всех. А мне по-прежнему не верится: так много света в душе, что временами страшусь не растает ли всё от завистливого глаза.
