Людочка, здравствуй! Готовься, встречай дорогого гостя, сказала сестра, вталкивая свой чемодан в прихожую носком ботинка.
В субботу, аккурат к полудню, когда Людмила мирно попивала чай и тщательно избегала всех серьёзных мыслей, в дверь позвонили.
Дважды. Потом ещё три раза. Потом с душой, долго и не отпуская кнопку.
Алексей, устраиваясь на диване перед телевизором, философски заметил:
Кто-то особо упорный.
За дверью стояла Нина, младшенькая. Обвешанная двумя роскошными чемоданами, сумкой наперевес и с ехидным выражением человека, который принял судьбоносное решение и невероятно этим гордится.
Людочка, привет! Заселяюсь! провозгласила она и мастерски прокатила первый чемодан в прихожую. Словно олимпийское золото по толканию чемоданов всухую завоевывать приехала.
Людмила чинно отступила в сторону. Автоматически сорок лет сестринства делают своё дело, тут организм сам знает, когда место уступать.
Ты у нас на сколько? прищурилась она, глядя на второй чемодан-броневик.
Нина ловко спихнула куртку, заняв вешалку, на которой висело любимое Людмилино пальто и окинула квартиру хозяйским взглядом бывалого прораба.
На совсем, Люд. Я теперь здесь жить буду. У вас шикарная квартира, три комнаты, двое жильцов. Точно есть свободная комната! Я даже думать не стала всё, переехала!
Людмила с минуту тупо изучала сестру. «Переехала она…»
В гостиной Алексей аккуратно прибавил звук на телевизоре, явно планируя погрузиться с головой в новости.
Постой-постой, Нин, ты серьёзно? переспросила Людмила.
Ещё как! Нина уже инспектировала коридор, оценивала комнаты. Отличная комната! Света много, во двор окно тишина и благодать.
Это была печально знаменитая гостевая старенький диван, швейная машинка, да три коробки давно откладываемых «на потом» вещей.
Нина, Людмила подскочила за ней, мы же даже это не обсуждали!
А что тут обсуждать? удивилась Нина, поднимая брови чуть не до затылка. Мы ж с тобой сестры, у нас всё общее. Мама так учила. Разве не так?
Людмила подумала, что вспоминать маму тут как-то совсем не хочется.
За стенкой телевизор шелестел прогнозом погоды. Алексей интенсивно изучал синоптические карты, возможно, с намерением свалить куда потеплее.
А Нина уже раскладывала скарб, обустраивалась с чувством победителя конкурса на лучшего хозяина чужой квартиры. Сперва переставила кровать не по феншую стояла, надо изголовьем к стене, а не к окну: «Сквозняк, Людочка, простыть можно, а у меня шея и так не железная!» Потом, не задумываясь, вдавила кугол швейную машинку: «Чего она тут пылится? Ты, что ли, на ней шьёшь? Нет? Вот именно».
К вечеру в коридоре появились Нинины тапки огромные, пушистые, с помпонами, такие, что хоть самому Деду Морозу впору носить. Рядом робко стояли Людмилины строго-образцовые туфли, как провинциальная учительница рядом с дикой бурлеск-артисткой.
Алексей за ужином ел молча, уткнувшись в тарелку, словно в ней можно было разглядеть ответ на вопрос: «Зачем я это нажил».
Борщ отличный, проговорил он.
Борщ как борщ, деловито откликнулась Нина. Лёш, у вас в квартире вентилятор есть? В моей комнате жара, хоть баню открывай!
Алексей задумчиво бросил взгляд то на сестру, то на жену.
Поищем, кивнул дипломатично.
Людмила мысленно вздохнула аж пятки завибрировали.
На третий день Нина завоевала холодильник.
Причём не просто заглянула, а устроила ревизию по всем правилам: нюх, пальпация, критика.
Люд, кефир испортился!
Знаю, руки не дошли выбросить.
И зачем тебе три пачки сливочного масла? Лежит гора, холодильник забит.
Нина, ну это мой холодильник!
Ну и что? Мы же не чужие.
Вот оно, секретное оружие сестры: универсальная кодовая фраза. Людмила по пять раз на дню ловила себя на мысли: а может, наконец, ответить честно? Нет, Нина, иногда чужая. Но всё терпела.
Зато Нина окончательно обжилась. Разузнала всё: когда Алексей выбегает на свои резные поделки, когда Людмила смотрит «Сваты». Причём появиться с чаем и темой для трёпа она умудрялась ровно в кульминационный момент серии. Рассуждала обо всём: о том, как жить дальше, о соседях (которых уже благополучно нет), о том, что молодёжь нынче не та, а про политику ох, здесь была просто кладезь идей.
Людмила кивала, изредка поглядывая на экран, где героиня страдала, и думала, что её собственные душевные муки уже ничем не скромнее.
По утрам Нина просыпалась первая. Всегда казалось, сестра сова, оказалось: с моторчиком жаворонок. В шесть утра из кухни лился бодрый водоворот: кастрюльки, яичница, цепкий Нинин голос бодрит, как пионерская линейка:
Лёш, ты яичницу будешь? Люда, тебе с помидорами? А сыр тут твёрденький натёрла, выкидывать-то жалко!
Алексей вырисовывал несчастное лицо человека, которого разбудили не по расписанию, садился, ел яичницу и вежливо благодарил.
Людмила стояла у дверей мрачно обнимая халат.
Она кормит моего мужа завтраком. На моей кухне. В моей квартире.
Что-то щёлкнуло в этот момент внутри Людмилы.
Она отлила себе кофе внутрь души, подошла к окну и позвонила дочери.
Оксана, ты свободна?
Мама, привет, вроде да, что случилось?
Приезжай. Нам надо поговорить.
Оксана приехала к обеду, торт привезла, обняла, присела рядом:
Ну, выкладывай всё.
Людмила не стала юлить. Рассказала. Про всё: чемоданы, тапки, машинку в углу, сыр «натёрла, не выбрасывать же», утренние яичницы.
Оксана слушала внимательно, изредка удивляя свои брови новыми вершинами.
Мама, а она хоть деньги платит? Ну, за еду, за коммуналку?
Говорит, что будет платить за продукты.
Говорит или платит?
Людмила помедлила.
Говорит.
Оксана в задумчивости уставилась в коридор на дверь гостевой комнаты.
В этот момент оттуда выскочила Нина, увидела Оксану засияла широкой улыбкой, как будто пятёрку по поведению в школе заслужила.
Оксанка! Вот кого не хватало! Люда, а сахар где у тебя? В вазочке закончился.
В шкафу, ответила Людмила.
Можно взять?
Бери, конечно.
Нина бодро зачерпнула сахару в кофе, попробовала, кивнула сама себе с одобрением.
Оксана смотрела с тем благородным спокойствием, какое бывает у людей, которые уже всё для себя решили.
Тётя Нина, а когда вы свою квартиру продали?
Пауза повисла.
Короткая, но очень выразительная.
Откуда ты знаешь? Нина отставила чашку.
Тётя Галя поведала. Случайно проговорилась по телефону.
Нина бросила быстрый взгляд на Людмилу. Людмила изучала двор в окне.
И что такого, продала, Нина набрала обороты. Деньги есть. Пока просто присматриваюсь, рынок нестабильный! Поживу, подкоплю видно будет.
Поживу это как? уточнила Оксана.
Ну, год. Может, два. Как пойдёт.
Людмила развернулась:
Нина, то есть у тебя есть деньги за квартиру, а ты решила у меня пожить, называется «экономлю», правильно?
Люда, ну не перегибай!
Я правильно поняла?
Мы же родные, Нина вытащила старый, как мир, аргумент.
В этот раз Людмила не сдалась.
Оксана с ребёнком переедет в эту комнату. Я её пригласила. В следующую субботу приедут.
Нина ошарашенно посмотрела на Оксану. Оксана спокойно пила чай, всем видом демонстрируя независимость.
Когда ты это успела? подала голос Нина.
Успела, убедительно ответила Людмила.
Это была, конечно, чистая импровизация. Оксана, как жилa у себя на Комсомольской, так и жила, о переселении не мечтая. Но Людмила смотрела с таким убеждённым спокойствием, что сестра растерялась впервые.
Нина замолчала. Потом собралась, выпрямила халат.
Ясно, коротко бросила. И скрылась в недрах своей комнаты.
Нина собиралась два дня: не спеша, с тем же упорством, с каким когда-то заезжала. В комнате поскрипывали пакеты, бренчали плечики, грохотала перекочёванная мебель. Людмила не входила. И Алексей ни ногой.
В среду утром Нина вновь выскочила на кухню с двумя чемоданами.
К Тамаре поеду, давно зовёт!
Хорошо, ответила Людмила.
Ты звони чего-нибудь иногда.
Позвоню.
Нина взялась за чемодан, постояла на пороге.
Люда, ты изменилась.
Людмила задержалась на секунду.
Наверное, кивнула.
Дверь закрылась.
Людмила постояла в коридоре, посмотрела на вешалку, освободившуюся от чужого пальто, на пол, где исчезли пушистые тапки. Вдруг стало удивительно просторно.
Она зашла в гостевую комнату, открыла окно, вдохнула. Потом вернула швейную машинку к окну на её историческое место.
Вечером позвонила Оксана:
Ну что, уехала?
Уехала.
И ты как?
Людмила подумала.
Отлично, сказала она. Просто прекрасно.
За окном сгущались сумерки, на кухне гремел посудой Алексей, и это был родной, настоящий, очень уютный звук.
