Мальчину выгнали из собственного дома в новогоднюю ночь. Спустя годы он вновь пришёл к их двери и их ждал неожиданный поворот.
Сквозь окна домов мерцали тёплые огни гирлянд, отбрасывая отражения на рождественские ёлки, а в воздухе звучали праздничные мелодии. За пределами этих стен царила безмолвная, почти священная тишина, покрытая белым покрывалом. Снег падал крупными хлопьями, словно невидимая рука непрерывно разбрасывала его с небес. Тишина была настолько плотной, что напоминала храмовый покой ни шагов, ни голосов. Слышался лишь стон ветра в дымоходах и мягкий шёпот падающих кристаллов, которые, оседа́я, словно завешивали город забытыми судьбами.
Коля Сушанов стоял на ступеньке входа, не веря, что всё происходит реально. Всё напоминало безумный кошмар. Холод пробирал его одежду, промокая носки, а резкий ветер царапал лицо. Заброшенный в сугробе рюкзак напоминал ему о суровой реальности.
Убирайся с дороги! И больше никогда не возвращайся! рычал отец, голосом, полным злобы. И в тот же миг дверь захлопнулась перед ним.
Его вычеркнули из дома в самую рождественскую ночь, без вещей, без прощаний, без шанса вернуться.
А мать? Она стояла неподалёку, прислонившись к стене, руки скрещены. Она молчала, не пыталась помешать мужу, не произнесла ни слова о «наш ребёнок». Пожала плечами, сжав губы, чтобы слёзы не прорвались, и просто замолчала.
Коля медленно спускался по ступеньке, чувствуя, как снег проникает в ботинки и колет его холодными иголками. Он не знал, куда идти. Внутри его гложет пустота, будто сердце погребено под ребрами.
Всё, Коля. Ты никому не нужен. Особенно им. произнёс голос.
Он не плакал. Глаза оставались сухими, но резкая боль в груди напомнила, что он жив. Плакать было уже поздно всё случилось, назад пути нет.
Он пошёл без цели, сквозь бурю, под светом фонарей, освещающих пустые улицы. За окнами люди смеялись, пили чай, распаковывали подарки. Но он был один, оказался в празднике, где не нашёл места.
Он не помнил, сколько часов блуждал; улицы сливались в один бесконечный путь. Охранник преследовал его от входа в здание, прохожие отстранялись, увидев его взгляд. Он был чужим, никчёмным, нежеланным.
Так началось его лето первое лето одиночества, лето выживания. В первую же неделю Коля спал где мог: на скамейках, в метро, у автобусных остановок. Его отгоняли продавцы, охранники, случайные прохожие. В их глазах не было сочувствия, лишь раздражение. Тощий мальчишка в потрёпаной куртке, с красными глазами и неопрятным видом стал живым напоминанием о том, чего они боялись.
Он питался тем, что находил: остатками из мусорных баков; однажды украл бутерброд у киоска, пока продавец уходил. Это был его первый случай воровства, не из злобы, а из голода, из страха умереть.
Вечером он нашёл убежище в заброшенном подвале старого пятиэтажного здания на окраине. Там пахло плесенью, следами кошек и гнилой едой, но тепло шло от близлежащей городской отопительной трубы, из которой поднимался пар достаточно, чтобы пережить ночь. Подвал стал его домом: он расстилал газеты на полу, собирал картонные ящики, укрывался тряпками из мусора. Иногда сидел там, без слёз, но с резким схватом в груди, от которого сжималось всё внутреннее.
Однажды к нему подошёл старик с посохом и длинной бородой, осмотрел его и сказал:
Живой? Ну, это уже лучше. Думал, снова кошки мешают мешкам.
Старик оставил консервную банку мяса и кусок хлеба. Никакой благодарности не последовало Коля ел голыми руками, охваченный голодом.
С того дня старик появлялся время от времени, принося пищу, не задавая вопросов. Однажды, шёпотом, произнёс:
Мне тоже было четырнадцать, когда мать умерла, а отец повесился. Иди вперёд, парень. Люди дураки. А ты нет.
Эти слова застряли в памяти Коли; он повторял их, когда силы покидали его.
Однажды утром он не смог встать. Охватили тошнота, озноб, всё тело дрожало. Жар бил по вискам, ноги подвели
Мальчину выгнали из собственного дома в новогоднюю ночь. Спустя годы он вновь пришёл к их двери и их ждал неожиданный поворот.
