Ребёнок появился на свет ровно в полночь. Именно в ту минуту, когда на зелёном табло электронных часов родовой палаты огонёк сменился с 23:59 на 00:00. Врач и акушерка переглянулись; дежурный неонатолог, спешно подхватив синеватое, бездыханное тельце, переложил его на пеленальный стол и торопливо схватился за аспиратор. Малыш не дышал.
Роженица, Александра, полубоком повернувшись к происходящему, с равнодушием смотрела, как доктор проводит манипуляции.
Может, он умер Ведь не кричит, новые, смутные мысли путались в её голове, застывшей от боли родов.
И вдруг новорожденный тихо, едва слышно пискнул, этот звук начал расти, становился протяжным и вдруг разлился мощным плачем, наполнив сонные коридоры роддома 2 в центре Киева. Врач, акушерка и неонатолог смотрели на кроху молча, словно не смея дышать. Он был странен Его позвоночник, дойдя до уровня лопаток, вдруг ломался двумя почти симметричными плавными дугами, образуя горбы, сползающие к середине грудной клетки.
Да как же так? изумлённо шептал неонатолог. Такого в жизни не видел Не может быть Не может!
Когда утром врач зашёл к Александре поговорить о малыше, она с презрением искривила губы: Так он ещё и урод Вот же мне и “счастье”.
Нет. Куда хотите его заберите, а мне такое не надо Я и здорового не рвалась брать, а уж такого Дайте мне бумагу, отказ напишу
Она ушла в положенный срок свободная, легкая, абсолютно не обременённая. А сын остался в роддоме, не зная, что самый близкий ему человек его предал.
В Доме ребёнка, что на окраине Харькова, его назвали Илюшей. Да-да, только так и никак иначе. Нянечки надевали на него просторные, не по размеру рубашки, чтобы скрыть недостатки.
Но даже если бы у него была совершенно обычная внешность, он всё равно отличался бы от остальных малышей. В его больших синих глазах, обрамленных длинными чёрными ресницами, жила какая-то взрослая сосредоточенность.
Часто, уставившись в окно, Илюша прислушивался к тому, что жилo где-то внутри него, очень старательно, будто хотел услышать или понять что-то очень важное, пока неясное
И вот однажды, когда колонна двухлеток, шатаясь и спотыкаясь, отходила на утренник, Илюша услышал ЭТО.
Из приоткрытой двери кабинета заведующей доносилась музыка. Она отличалась от тех детских песенок, что им ставили на музыкальных занятиях, под которые малышей учили маршировать, изображая «солдат», размашисто поднимая ручонки Эта музыка была как ветер.
Тёплый, обволакивающий ветер, который нежно поднимает ввысь и убаюкивает
В ней не было слов, но была душа, настоящая, живая душа, что обнимала Илюшу и что-то шептала ему, такое, что не надо знать никому, кроме него.
Он вдруг остановился посреди коридора, рассыпав ровную колонну малышей, и начал покачиваться в такт музыке, не замечая ни столкнувшихся с ним ребят, ни попыток нянечек стронуть его с места.
В этот миг в его маленькой голове всё стало на свои места. То, что он ловил в криках товарищей, в завывании ветра за окном, в гудении труб была эта, его Музыка
Елена и Дмитрий объездили все пригородные детские дома у Елены с рождения не было шансов стать матерью. Они решили подарить тепло сироте.
Они прошли курсы приёмных родителей, собрали все справки, но терзались где же их малыш, тот единственный, родной
Взявшись за руки, они подходили к забору харьковского Дома ребёнка.
В песочнице копошилась малышня; девочки катали кукол в колясках, мальчишки строили «гаражи» из песка.
Только один мальчик, худенький, в длинной курточке, стоял в сторонке и завороженно слушал воробья на яблоне
В этот момент у Елены заиграл телефон
Звучал Моцарт классика была её слабостью.
И вдруг мальчик он вздрогнул; в его глазах загорелся такой свет, что казалось, он внутренне расцвёл, начал раскачиваться, попадая в такт музыке, улавливая даже мельчайшие нюансы, а Дима и Елена забыли обо всём, телефон лишь гудел где-то в кармане.
Они нашли его. Свой.
Да, я знаю, это тяжёлый ребёнок, устало повторяла Елена заведующей, настойчиво советовавшей взять «более крепкого» малыша. Но своих детей не выбирают Мы его забираем, что бы ни случилось. Реабилитация? Пусть будет хоть каждый день
Мама? Илюша, отойдя от пианино, уткнулся головой в её руку. Почему я не такой, как все?
Ласково, будто боясь встревожить, Елена проводит ладонью по его искалеченной спине:
Понимаешь, сынок, все люди разные Кто-то снаружи отличается, кто-то внутри. И ты, и я, и папа.
А твоя спинка Я ведь говорила, у тебя там крылья, как у ангела. Они просто ещё не раскрылись
Но раскроются Обязательно.
Она обнимает Илюшу, целует его в тёплую макушку; потом сажается рядом и они играют на пианино вместе.
А Илюша играет так, как не каждому взрослому музыканту по плечу.
За его горбатой спиной, невидимые, действительно раскрываются белые крылья. Видны они только маме, папе да Ангелу-хранителю Илюши, который стоит рядом и улыбается, а музыка льётся, льётся широкой полноводной рекой и уносит Илюшу далеко, туда, где он счастливМузыка переливалась в комнате солнечными лучами сначала робко, осторожно, потом, окрепнув, наполнила всё пространство, словно расправленные крылья действительно взметнулись к потолку. Елена сдерживала слёзы, наблюдая, как Илюша, забыв про всё на свете, играет и улыбается, улыбается впервые таким светлым, взрослым, по-настоящему счастливым лицом.
В этот миг ей стало ясно никто и никогда не отнимет у него того, что дано только ему. Его боль стала музыкой, его одиночество полётом. Её семья теперь полна, и пусть впереди ждали трудности, страхи, бесконечные реабилитации и объяснения миру, что чудо бывает разным, теперь у них была своя правда: ребёнок с крыльями, способный наполнять дом светом, которого раньше здесь не было.
Когда за окном прокричал первый весенний скворец, Илюша повернулся к матери и тихо сказал:
Мам, а ты услышала? Теперь музыка живёт не только во мне. Она теперь наша.
Они рассмеялись оба, и смех их был похож на чистое утро, когда любое чудо становится возможным.
