Дорогой дневник. Сегодня Настя снова пришла с бумагами. Сунула их мне под нос с таким лицом, будто я ей сдачу в магазине неправильно отсчитала. Не дочь — налоговый инспектор. Я медленно вытерла руки о фартук — пахло укропом и смородиновым листом, я как раз огурцы закатывала — и посмотрела на неё долгим взглядом. А сама подумала: «Ну наконец-то. Дождалась». Потому что бумаги у меня в кармане халата тоже лежали. Свои. И они были поинтереснее её.
Всё началось полгода назад. В феврале мне позвонила нотариус — Валентина Сергеевна, мы с ней лет двадцать знакомы, ещё её мужа-покойника я в поликлинике выхаживала, медсестрой сорок лет оттрубила. «Галина, ты сидишь? Сашка твой завещание оставил. До меня только дошли руки разобрать его ячейку». Саша — мой старший брат. Умер три года назад, бобылём, детей не нажил. Я думала, после него осталась только «двушка» в Киеве, которую тогда же по закону и поделили между наследниками — мне треть, остальное двоюродным. «Валя, какое завещание? Мы ж всё оформили». — «Ты сидишь или нет? Дача его в Конча-Заспе. Двадцать соток. С домом. Он на тебя одну отписал, отдельным завещанием, ещё в двадцатом году. Я сама в шоке — оно в другой папке лежало, секретарша моя прошлая перепутала».
Я села на табуретку прямо в прихожей. В ушах зазвенело. Конча-Заспа — это ж рядом с новой трассой, её год назад провели. Там сотка миллион гривен стоит. Двадцать соток, посчитайте сами. «А… а почему он мне не сказал?» — «Прочти записку. Он оставил». Я поехала к Вале в тот же день. В конверте от Саши лежал клочок в клетку, его кривоватым почерком: «Галь, это тебе. Только тебе. Не Насте. Она мне в больницу за два года ни разу не приехала, хотя я просил. А ты меня с ложечки кормила. Деньгами не делись с ней — проест и не заметит. Пусть будет твоя заначка на старость. Саня.» Я сидела и ревела. Не от денег. От того, что брат заметил. Он, сам лежавший с трубками, заметил, что я — человек, а не обслуживающий персонал.
Настю я растила одна с её шести лет. Муж ушёл к продавщице из «АТБ», живи он с ней счастливо. Я тянула двоих — её и свою маму-лежачую. Потом маму похоронила, Настя выросла, вышла за Игоря — неплохой, в общем, парень, но под её каблуком. И знаете, как это бывает? Как только мать становится не нужна каждый день — становится нужна «по требованию». Внуков посидеть. Котлет навертеть. Денег занять «до зарплаты» (возвращали дважды за десять лет). Дачу мою — ту, которую мы с покойным мужем ещё строили — Настя считала своей. «Мам, мы на майские приедем, ты баньку протопи». «Мам, мы Костика на всё лето». «Мам, ты Игорю забор подкрась, ему некогда». Я не спорила. Тихая я. Сорок лет в медсёстрах — там не повоюешь, там надо улыбаться и колоть.
О Сашкином наследстве я Насте не сказала. Ни слова. Сама не знаю почему — сердце ёкнуло. Оформила всё через Валю — тихо, без шума. Документы спрятала в сервант, за сервиз, который Настя терпеть не может. А через месяц начались странные звонки. «Мам, а ты знала, что у дяди Саши ещё дача была?» Я замерла с мобильником у уха. Стояла на кухне, чистила картошку. «С чего ты взяла, Настюш?» — «Да Игорь на работе с мужиком разговорился, тот в Конча-Заспе живёт. Говорит, участок дяди Сашин до сих пор не оформлен. Мам, это ж наследство! Это ж… надо бегом оформлять, пока не оттяпали!» Ключевое слово — «наше». Не «твоё, мама». Наше. «Настя, я разберусь». — «Мам, ты в этих бумажках не понимаешь ничего! Я сама всё сделаю. Ты только доверенность мне подпиши — на ведение наследственного дела. У меня подруга юрист, говорит, что так проще».
Вот тут у меня в голове что-то щёлкнуло. Тихо так. Как замок в сейфе. Я ж мать. Я ж её знаю. «Доверенность на ведение дела» от моего имени — это чтобы оформить всё и переписать на себя. Я не юрист, но я сорок лет слушала больничные сплетни — там такие схемы проворачивали, что мама не горюй. «Хорошо, доченька. Приезжай в субботу. Подпишу». Повесила трубку. Села. Посмотрела на картошку. И впервые за много лет засмеялась — сама себе, вслух, в пустой кухне.
В субботу Настя приехала не одна. С Игорем и с «подругой-юристом» — девочкой лет двадцати пяти, острой как шило, в костюмчике не по размеру. «Мам, это Лера. Она поможет с документами». Лера разложила на моём столе бумаги веером, как карты. «Галина Петровна, значит, вот тут доверенность генеральная, вот тут согласие на оформление, вот тут отказ от преимущественного права…» — «А отказ — это от чего?» — спросила я медленно, рассматривая свои натруженные руки. «Ну… это техническая бумажка», — Настя улыбнулась мне той улыбкой, которой я её в детстве учила — обворожительной, для учителей. «Настя, — я подняла глаза. — А скажи мне честно. Ты хочешь, чтобы дача Сашкина досталась мне или тебе?» Повисла пауза. Игорь кашлянул, уткнулся в телефон. Лера сделала вид, что ищет ручку. «Мам, ну какая тебе разница? Всё равно же после тебя мне останется. Зачем тебе в твоём возрасте с налогами возиться?» «В твоём возрасте». Пятьдесят пять, напоминаю. На работе до сих пор на полставки держат, потому что молодые не умеют старикам уколы делать так, чтоб синяков не оставалось.
«А давай так, — сказала я тихо. — Я подумаю. До следующих выходных». Настя поджала губы. Но виду не подала. «Хорошо. Только недолго думай. А то оформлять полгода». Когда они ушли, я достала из серванта свои документы. Погладила гербовую печать. И набрала Валю. «Валечка. А давай-ка мы с тобой ещё одну бумагу оформим». А дальше произошло то, о чём я до сих пор вспоминаю с холодком. Через три дня Настя позвонила уже с металлом в голосе: «Мам, я всё узнала. Дядя Саша оформил завещание на тебя. Ты знала?!» — «Знала», — спокойно ответила я, помешивая варенье. «И молчала?! Мам, ты вообще в своём уме?! Это же миллионы! Ты что, одна всё заграбастать хотела?!» — «Настя. Это мне брат оставил. Лично. С письмом». — «Какое ещё письмо?! Покажи!» — «Нет». Одно слово. Короткое. «Нет». Я его за всю жизнь своей дочери, по-моему, не говорила. «Ты… ты с ума сошла. Мы приедем в субботу. И ты всё перепишешь на меня. Как мать, как нормальная мать, а не как эгоистка!» Гудки.
Руки у меня тряслись, не скрою. Я села и долго смотрела в окно. Думала — может, зря я? Может, она же моя кровиночка, может, она же… А потом вспомнила Сашку в больнице. Как он меня за руку держал и говорил: «Галь, ты хорошая. Тебя все используют, а ты хорошая». И перестала трястись. В субботу они припёрлись втроём — Настя, Игорь и эта Лера. Настя вошла без «здрасти», сразу шлёпнула на стол свои бумажки. Я вытерла руки о фартук. Достала из кармана халата свою сложенную бумагу. Развернула. Положила рядом с её пачкой. «Что это?» — Настя прищурилась. «Это, Настюша, дарственная. От меня. На дачу в Конча-Заспе». У неё аж щёки порозовели. «На меня?!» — «Нет, солнышко. На Киевский детский хоспис. Уже зарегистрирована в реестре. Две недели как. Позвони, проверь — Валентина Сергеевна Мокшина, нотариус, телефон в справочнике».
Тишина. Такая, знаете, густая, что слышно было, как муха о стекло бьётся. «Ты… шутишь». — «Нет». — «Ты… ты подарила… чужим людям… МИЛЛИОНЫ?!» — «Я подарила детям, которые умирают. А не взрослой бабе, которая мать раз в месяц вспоминает, когда огурцы кончаются». Игорь за её спиной вдруг закрыл лицо ладонью. Кажется, ему было стыдно. Хоть за кого-то в этой семье. «Ты… ты больная! Ты сумасшедшая старуха! Я тебя… я тебя в суд! Я тебя на дееспособность проверю!» Я усмехнулась. Тихо. Уголком рта. «Проверяй, доченька. Справка от психиатра у меня тоже есть — Валя настояла, чтоб перед сделкой оформила. Профилактически. На всякий случай. Знаешь, для каких случаев? Вот для таких». Лера-юрист молча начала собирать свои бумажки. Она-то поняла всё быстрее всех. «Настя, пойдём, — пробормотала она. — Тут… уже ничего не сделать». «А ЭТУ дачу я тоже перепишу, — сказала я им в спины. — На внука. На Костика. С условием — вступает в права в восемнадцать. До этого — моя. Захотите его на лето привезти — привозите. Только по-человечески. А не «мам, прими ребёнка, мы в Турцию». Настя обернулась в дверях. Лицо белое, как моя кухонная плитка. «Ты мне больше не мать». — «Хорошо, — сказала я. — А ты мне больше не кассир». Дверь хлопнула. Машина взревела во дворе. Я постояла минуту. Потом пошла и доварила своё варенье. Смородиновое. Сашкино любимое было, кстати.
Прошло три месяца. Настя не звонит. Игорь пишет иногда — тихо, мол, «простите нас, Галина Петровна, она одумается». Костик приезжал на осенние — с бабушкой, то есть со мной, блины печь. Без родителей. Игорь сам привёз и забрал. Суда не было. Не посмела. Знает, что проиграет — справки, свидетели, нотариус, и главное — Сашино письмо, которое я всё-таки показала. Валентине Сергеевне. Под протокол. Хоспис прислал мне фотографию — на территории теперь новая игровая площадка. Табличка: «Благодарим Галину Петровну М. и Александра Петровича М.» Я эту фотографию на холодильник повесила. Рядом с Костиным рисунком. А дача… Дача стоит. Моя. Пока — моя. Яблони цветут, смородина родит, баня топится. Только теперь я её топлю — для себя. Впервые за пятьдесят пять лет — для себя.
