Моя мама, Людмила Петровна, будто выкинула меня и моих ребятишек за борт своей жизни. Я одна мечусь между двумя сорванцами, которые не дают ни минуты покоя, а она, их родная бабушка, даже не шелохнётся, чтобы помочь. Эта горечь подтачивает меня изнутри, и я не понимаю, как справляться с этим чувством брошенности.
Почему она так себя ведёт? Ответа у меня нет. Мы отдалились, когда мне было восемнадцать, и я уехала из родного Новосибирска навстречу взрослой жизни. С тех пор общение свелось к редким разговорам по телефону. Я наивно думала, что рождение моих детей нас сблизит, но каждый раз, когда я прошу её приехать или просто поговорить, она бросает: «Оля, некогда, у меня планы». Какие планы могут быть важнее семьи? Мне это непостижимо.
Мама всегда твердила, что я должна быть самостоятельной. В молодости она повторяла, будто закалённый бурями моряк: «Научись выживать сама!» И когда я в восемнадцать ушла из дома, пришлось выгрызать себе место под солнцем. Искать работу, ютиться в крохотной комнатке, считать каждый рубль — всё это легло на мои плечи. Я справилась, но какой ценой? А теперь, когда я сама стала матерью, мне хоть капельку поддержки хочется. Но её нет.
Вместо этого всё её время пожирают мужчины. Она, будто выпускница института благородных девиц, носится на свидания в поисках «того самого», хотя ей давно за пятьдесят. Я не против её счастья, но когда её личная жизнь становится важнее всего, я не могу молчать. Мои дети, её внуки, спрашивают: «Почему бабуля не приезжает?» А мне нечего ответить. То у неё дела, то усталость, то «встреча с интересным человеком».
На днях я не сдержалась. После очередного отказа приехать я взорвалась. Позвонила и выложила всё, что копилось: «Мама, тебе не совестно? В твои годы бабушки с внуками возятся, а ты по кафе шляешься!» Она вспыхнула: «Я всю молодость на тебя положила, вкалывала без отдыха, одна тянула тебя! Теперь моя очередь жить, Ольга! Внуки — твои, вот и занимайся!» Её слова обожгли, как кипяток. Да, она для меня многое сделала, но разве это повод отворачиваться?
Я чувствую, как она ускользает. За последние два года мы виделись от силы пять раз. Она стала чужой, холодной. Даже голос теперь без тепла, как у телефонистки. Я не жду, что она бросит всё ради нас, но неужели так сложно выделить денёк? Поиграть с внуками, дать мне передохнуть хоть пару часов? Боюсь, скоро мы станем не семьёй, а чужими людьми.
Как объяснить, что жизнь — не только рестораны и кавалеры? Что семья, её кровь, её внуки — это и есть счастье? Я устала ругаться, устала чувствовать себя лишней. Иногда думаю: пусть найдёт своего «Григория», устроит личную жизнь, а потом о нас вспомнит. Но в глубине души я знаю — этого «потом» не будет.
Я не хочу терять маму. Но как удержать связь, если она сама её рвёт? Я захлёбываюсь в заботах, а она будто не видит, как мне тяжело. Может, я эгоистка? Или это она разучилась быть матерью?
