Родная моя. Сцена
Марина Петровна уставилась в окно московской июньской ночи глухой, наполненной редким светом и воспоминаниями, которые не давали покоя. Она вновь и вновь прокручивала в голове последние мгновения рядом с мамой… Нет, с той, кого всю жизнь считала мамой.
Все оборвалось внезапно: сначала ушёл тихонько, с тяжелым дыханием отец Петр Сергеевич. Через месяц не стало и матери. В ту маревую летнюю ночь Марина сидела у кровати матери, сжимая её худую ладонь, когда та внезапно разомкнула губы.
Мариночка, доченька моя, еле слышно шептала мать. Мы с отцом не нашли, как сказать тебе… Ты не наша по крови, мы нашли тебя… в рязанском лесу… Маленькую. Кричала, звалась. Искали мы твоих и к милиции обращались, и в газете давали, но никто не откликнулся. Господи, как же мы ждали… А потом разрешили нам удочерить. Всё в письмах ты посмотри в комоде, среди моих бумаг, там всё есть… Прости нас, дочка…
Глаза её медленно закрылись, дыхание сбилось.
Мамочка, тише… Марина не могла сдержать слёз, прижимаясь к бессильной руке матери. Ты самая родная, выздоравливай, прошу…
Но никакого чуда не произошло. Через пару дней Марина осталась совсем одна.
Её словно выжгло изнутри. После похорон она не рассказала мужу, ни сыну с дочерью никто не знал о той тайне, выплеснутой у самой черты.
А дома папку с пожелтевшими письмами и вырезками Марина спрятала под кипой старых бумаг. Забыла до времени так легче дышать.
Прошли годы. Только иногда сквозь суету, голос матери звал её в памяти: «Ты прости нас, доченька…»
И как-то вечером, уставшая после смены на заводе, Марина всё-таки открыла ту самую папку. Скупой газетный шрифт, копии заявлений, ответы из милиции… Всё засвидетельствовано сухим казенным языком нашлась вдвое младше, в лесу под Касимовом, худенькая чужая девочка, без документов, никому не нужная только им с Петром Сергеевичем, которые всю жизнь мечтали о ребёнке.
Сельский участковый плечами пожимал: никто не требовал, никто не искал…
Страничку за страничкой, Марина ощущала, как сжимается сердце. Мама всё пыталась, писала, ждала но не для того, чтобы отдать, а только, чтобы больше никто не предъявил права на её кровиночку.
Наутро Марина заклопнула папку. Пусть хранится в темноте.
Через неделю зазвонил телефон отдела кадров:
Марина Петровна, вас тут из прежнего коллектива разыскивают.
В маленьком помещении кадров сидела женщина её возраста с тревожным взглядом.
Меня зовут Надежда. Можно поговорить?
У нас тут не личное время, недовольно буркнула инспектор, но женщины вышли в коридор.
Надежда комкала в руках платок, волнуясь:
История, простите, странная… Я обещала одной своей учительнице из Владимирской области, Вере Васильевне помочь. Она болеет, ей осталось мало… У неё когда-то пропала дочка, ещё маленькой. Ваша мама, Любовь Ивановна, с ней переписывалась. А сейчас…
Моя мама умерла, и это не моё дело, оборвала Марина, но что-то внутри сжалось.
Поймите, она очень больна, у неё рак… Только об одном и говорит найти бы дочку напоследок! Даже прядь волос отдала вдруг совпадёт…
Марина устало опустила глаза, но тихонько:
Ещё раз очень больна?
Надежда кивнула. Марина взяла пакетик с прядью, обещала позвонить.
Через неделю они вдвоём ехали на метро к больнице имени Плетнёва. Вера Васильевна лежала слабо, в полумраке палаты пыталась разглядеть лица:
Надюшенька, ты пришла, как хорошо улыбалась осторожно, с надеждой.
Это Марина, тихо произнесла Надежда и протянула результаты экспертизы.
Вера Васильевна дрожащими пальцами коснулась бумажки, Надя начала читать: «Родство подтверждено».
Всё лицо Веры Васильевны осветилось, в глазах блеснули слёзы:
Доченька моя, вот она, нашлась! Жива, красива, такая похожая на меня в молодости Родная кровь Я всю жизнь по ночам плакала казалось, ты где-то зовёшь, одна Мне нет прощения. Но теперь теперь я спокойна.
Вскоре Марина с Надеждой тихо вышли Вера Васильевна уснула, спокойная, облегчённая, словно дошла наконец до заветного пристанища.
Спасибо вам, Марина, поблагодарила Надежда. Она ведь наконец счастлива
Через неделю всё было кончено. Марина, вернувшись домой, рвала все старые письма не время и не людям такие истины.
Ведь для неё никогда не было другой матери, кроме Любови Ивановны. А Вера Васильевна? Для неё просто короткий свет молитвы, святая ложь перед уходом.
Правильно ли поступила Марина? Кто об этом судья? Каждый с этим вопросом остаётся наедине с Богом.
