Никогда бы не подумала, что последнюю главу своей жизни я проведу в доме престарелых под Винницей, в комнате на двоих с видом на автостоянку.
А ведь было время — полная хата народу, борщ на четыре конфорки по воскресеньям, зять с невесткой приезжают, внуки носятся по двору. Муж, Степан, продержал ферму тридцать два года, а я при нём была и бухгалтером, и поваром, и всем на свете. Когда он умер — инфаркт, на огороде, прямо с лопатой в руках, — дом как-то сразу стал гулким. Сын уехал в Польшу, на заработки, там и остался. Дочка — в Киеве, своя квартира, своя работа, свои дети. Звонили. Не так часто, как хотелось бы, но звонили.
А потом я упала на льду возле подъезда, сломала шейку бедра, и дети решили — так будет надёжнее. Интернат для пожилых людей, комната 14, соседка Галина Петровна, у которой зато дочка приезжает каждую субботу с пирогами по двадцать пять гривен штука, из той самой пекарни на углу, где раньше была моя парикмахерская.
Вот это «зато» меня и подкосило.
По субботам в холле становится людно — часам к одиннадцати, когда привозят передачи. Привозят внуков, кто-то тащит банки с домашним вареньем, кто-то — новый айфон в подарок. А я сижу у окна и смотрю, как к соседке по комнате идёт целая делегация, а ко мне — никто.
Внуков у меня двое, Олежек и Марийка, дочкины дети. Я их видела от силы раз пять за последние шесть лет, и то на экране телефона, когда связь нормальная. Выросли по фотографиям в вайбере. Знаю, что Олежек поступил на программиста, а Марийка в музыкальную школу ходит, — а в живую обниматься с ними не доводилось.
Сестра у меня была, Оксана, младшая на четыре года. Поссорились мы с ней крепко — из-за отцовского участка земли, ещё когда родители оставили хозяйство нам двоим, а поделить его мирно не вышло. Оксана после той ссоры вышла замуж за парня из другой области, Богдана Ковальчука, и уехала с ним. Детей у них к тому времени не было, а когда появился сын — я уже и знать не знала, крепкий ли у них брак, где они живут, жив ли кто. Несколько писем в первый год — и всё, тишина на одиннадцать лет. Я даже имени племянника не знала.
В одну субботу Галина Петровна в третий раз подряд достала из сумки альбом с фотографиями внука-студента и пустила его по кругу. Я подождала, пока альбом вернётся к ней, вежливо кивнула, что мальчик симпатичный, и ушла к себе. В комнате уткнулась лицом в подушку и долго не могла остановиться — так, что соседка по этажу потом стучала в стену, думала, у меня приступ.
А через пару дней придумала штуку, которая многим покажется глупостью.
Нашла в объявлениях молодого актёра, студента театрального, звали его Тарас. Договорилась, что он будет приезжать раз в неделю и изображать моего внука. Платила ему по сто гривен за визит — больше из пенсии я не могла себе позволить, даже если очень хотелось.
Сразу сказала ему правду, без обмана. Он всё понял и не удивился — говорил, у него таких подработок было полно, людям одиноко, а ему практика перед камерой. Платила — он приезжал, был вежлив, спрашивал про здоровье, приносил мандарины в сеточке, два-три штуки, не больше — видно, и сам не шиковал.
И знаете, субботы стали моим любимым днём.
Он быстро научился подыгрывать: называл меня бабулей, хотя сперва спотыкался на этом слове, рассказывал какие-то истории про университет, спрашивал про здоровье так дотошно, что я один раз пошутила: из тебя врач вышел бы лучше, чем актёр.
Как-то в октябре я достала из тумбочки старый фотоальбом в дерматиновой обложке — тот, что ещё из нашего дома привезла, когда переезжала.
— Хочу показать тебе людей, которые были для меня всем, — сказала я Тарасу.
Он стал листать страницы, спрашивал что-то дежурное — кто это, а это где снято. На одной фотографии остановился дольше обычного: там я, молодая, в том самом синем платье, которое до сих пор висит у меня в шкафу, пою что-то с гитарой во дворе, а вокруг — соседи, родня.
— А что это за песня была, не помните? — спросил он. — Мне бабушка такую же напевает, когда думает, что я не слышу.
Я удивилась — мало ли похожих песен, — но пропела ему пару строк. Он отложил альбом на колени и замолчал, будто взвешивал что-то в уме.
— Фамилия моей бабушки — Ковальчук, — сказал он наконец. — Мужа звали Богдан. Жену — моя родная мать — звали Оксана. Она умерла, когда мне было восемь, папа — через два года, и меня забрала бабушка, его мать. О родне матери мы никогда не говорили — бабушка только и повторяла, что они нас бросили, и что лучше о них не вспоминать.
У меня из рук выскользнула открытка, что лежала между страницами, — упала под кровать, и я не сразу решилась за ней наклониться, боясь, что не разогнусь обратно.
— Оксана Ковальчук, — повторила я медленнее, чем хотела. — В девичестве — Бойчак. Это моя сестра.
Я переспросила его год рождения, город, где он рос с бабушкой по отцу. Всё сходилось одно к одному. Сестра уехала беременной, родила уже там, на новом месте, — и мы с Степаном даже не знали имени этого ребёнка, не то что видели его хоть раз. Тарас не был чужим мальчиком, нанятым за объявление в газете. Он был сыном моей родной сестры — тем самым племянником, которого я не искала по фотографиям только потому, что не знала, что он вообще есть на свете.
Мы сидели тогда до самого вечера, листали альбом страницу за страницей, и я называла имена — кто на ком женился, кто куда переехал, кто умер. Тарас записывал в телефон, то и дело роняя его на одеяло, потому что пальцы не слушались.
Через две недели он привёз документы — свидетельство о рождении, старую фотографию матери, которую нашёл у бабушки в шкатулке с пуговицами. Я подняла архив через знакомую, бывшую коллегу мужа в сельсовете, — запросила выписку из похозяйственной книги, где чёрным по белому стояло: Тарас Ковальчук, сын Оксаны Ковальчук, в девичестве Бойчак, и Богдана Ковальчука. Бумага легла на стол рядом с альбомом — не доказательство для суда, а просто подтверждение, что это не моя стариковская фантазия и не совпадение.
Моя дочка, когда узнала, сначала растерялась, а потом сказала прямо: мама, раз нашёлся родной человек — пусть будет частью семьи, нам скрывать нечего. Она сама позвонила Тарасу, пригласила на Рождество в Киев.
С бабушкой Тараса — матерью Богдана, той самой, что растила его все эти годы, — я созвонилась через месяц, долго не решалась, набирала номер и сбрасывала. Когда наконец дозвонилась, представилась и сказала, что я сестра Оксаны. Та долго молчала, а потом ответила сухо: «Знаю, кто вы. Богдан мне про ту ссору из-за земли рассказывал — говорил, что родня Оксаны их знать не хочет». Я объяснила, что про внука мы вообще не знали — переписка оборвалась ещё до его рождения. Мы не кричали друг на друга и не плакали в трубку — просто договорились, что Тарас сам решит, видеться ли с ней при нас или отдельно. Он выбрал — видеться отдельно, пока не привыкнет к мысли, что родни у него теперь больше, чем он думал.
А я сделала то, что считала правильным. Пошла к нотариусу в Виннице и переписала завещание: половину своей квартиры — той, что сдавалась после моего переезда в интернат и приносила три с половиной тысячи гривен в месяц, — я отписала Тарасу. Не потому что он мне обязан был притворяться внуком. А потому что одиннадцать лет назад потеряла сестру из виду, и вот нашлась ниточка — грех было её не удержать бумагой, а не только словами.
Тарас больше не берёт у меня денег за визиты. Приезжает по субботам сам, без договора, иногда с мандаринами, иногда с документами от бабушки — присылает фотографии, которые она наконец достала с верхней полки шкафа.
В прошлую субботу он привёз свою невесту, Олю. Я надела то самое синее платье из фотографии с гитарой, поправила воротник у зеркала и вышла в холл, где уже собралась Галина Петровна со своим студентом и остальные соседки.
Оля подошла первая, взяла меня за руку обеими ладонями, будто боялась, что я упаду, и сказала:
— Тарас мне всё рассказал. Про объявление, про сто гривен.
Я усадила её рядом, достала из сумки альбом и открыла на последней добавленной странице — свежая фотография, где я и Тарас сидим рядом на этой самой веранде интерната, оба смеёмся чему-то, уже не по сценарию.
— А вот и мой внучатый племянник, — сказала я, разглаживая ладонью уголок снимка.
