Ты не представляешь, что у меня было сегодня с утра как будто в фильме крутом, но только не в том, где все хорошо заканчивается. Представь, женский декабрьский рассвет в Киеве, когда небо серое-пресерое, даже не утренняя дымка, а просто чуть посветлело.
Светка Морозова на коленях в туалете на шестнадцатом этаже бизнес-центра, стерла руки до крови этой белизной запах, как будто завод стиральных порошков взорвался. Работает она там уборщицей, на зиму-то в Киеве особо не разгонишься, денег еле хватает.
Тишина в этом офисном скелете такая, что слышишь каждый плеск тряпки, а вокруг холод и безысходность. Тут телефон в куртке завибрировал старый кнопочный, экран поломан, но прием держит.
Пять часов утра, на дисплее светом выжжено: «Детский сад “Зёрнышко”, круглосуточка». Голос заведующей скрипучий, усталый, до предела отрешенный: «Светлана, ваша Катя в жару. Температура под сорок. С трех утра рвёт. Мы тут не больница, у вас двадцать минут, заберите ребёнка, или я звоню в службы, и они её в детское отделение психбольницы отправят».
Обрубили разговор, как ножом по стеклу. Тишина пробило до души. Сердце в груди ёкнуло Катюшка, ей всего восемь месяцев, смысл вообще какой-то остался в этом мраке.
Светка даже не подумала просто вылетела. Куртку не взяла, только капюшон. Вышла на улицу, а там мороз с ветром так, что продирает насквозь, носом вдохнешь будто осколки льда в лёгкие попали. До сада три квартала, она бежала, как могла, в дешёвых кедах по гололёду почти по Константиновской, весь Подол скользкий.
В светлом коридоре на входе ей молча сунули на руки Катю комочек в мокром ватном одеяле. Глаза у малышки мутные, губки дрожат, дышит тяжело, как лёд из печки вытаскивали.
Я сейчас её домой, у меня там лекарства, с трудом пробормотала Светка, сама не веря в свою ложь: ну какие лекарства? Дом у них десять метров на троих, на Троещине, окна заклеены скотчем, рама давно треснула. Батареи холодные, месяц уже как не работают.
Катю она уложила на матрас с пятнами, вцепилась в пластиковый ящик (это у неё типа аптечка), а там пусто. Флакон Нурофена только для виду, внутри воздух.
Попробовала нажать пипетку: вдруг хоть одна капля осталась? Но только воздух втянула ни грамма лекарства.
Тут опять телефон дрогнул начальник смены, Степан Сергеевич с клининга:
Морозова, ты где там бродишь? Директор злится за шестнадцатый этаж!
У меня дочка с температурой, Степан Сергеевич, уже почти сорок, не могу я её одну оставить, ну хоть сегодняСветка выключила телефон одним резким, отчаянным нажатием. Её сейчас не уволят у неё просто нет больше работы, а у Кати лекарств.
По комнате текли сумерки, воздух был как стёганая простыня, холодный и безразличный. Она прижала Катю к себе, к груди, укутала теплее, дыша в её лицо тёплым, горячим дыханием, будто этим могла бы согреть её и спасти. Слёзы стекали сами, но она шептала, упорно, упрямо:
Держись, моя маленькая, держись, милая…
За окном рассветало, серый декабрь рисовал светлыми полосами трещины на скотче, и вдруг будто кто-то по другой стороне стекла ладонью провёл свет разрезал их комнату. Теплее он не стал, но на мгновение Светке показалось: вот ещё чуть-чуть, и всё получится. Придёт утро, сиреневый, терпкий, почти весенний и будет аптека открыта, и найдутся у неё, чёрт побери, эти двадцать гривен на сироп, и Катя вдохнёт не так тяжело.
А пока Светка поднялась, обняла ребёнка крепче, чтобы оба сердца били в одном ритме. За дверью раздался чей-то хриплый голос соседка с восьмого этажа тащила сумку и жевала сдобу.
Эй, Морозова, не надо тебе ничего? Я тут лишнюю пачку чая купила, да детский парацетамол вроде в аптечке завалялся. Возьмёшь?
Светка кивнула, не веря, в глазах застыло что-то горячее, пронзающее, как зимнее солнце. Мир будто чуть разжал зубы.
Спасибо, тётя Нина, выдохнула она и впервые за весь этот беспросветный декабрь улыбнулась.
Потому что иногда спасает даже не чудо, а просто чужая человеческая рука в холодном утре.
