Железное небо над Харьковом не сулило рассвета оно просто мерцало еще одним, чуть светлее оттенком свинца.
Ксения Морозова стояла на коленях на ледяной плитке начальственных туалетов на двенадцатом этаже, пальцы в ссадинах от ядовитого запаха хлорки.
Шелест тряпки, с которой она натирала кафель, был единственным звуком в пустом скелете делового здания. Тут вдруг в её кармане затрепетал мобильник чеканящий, будто чужой пульс в странной, зыбкой реальности.
Было пять утра. Тусклый свет экрана потрескавшегося телефона жёг ладонь, будто обугленная лампочка. Двадцатичетырехчасовой детский сад «Колокольчик». «Она вся горит, Ксения,» раздался на том конце голос равнодушно-уставшей няни. «Сорок три градуса температура. С третьего часа ночи рвёт её. Мы не больница, а центр по льготам. У вас двадцать минут забирайте, иначе вызываю опеку и её увезут в психоневрологическое.».
Связь оборвалась. Тишина звенела, заглушая собственное сердце, которое камнем бухнуло где-то в груди. Оля. Её единственный маяк за восемь месяцев в этом мире серого тумана.
Она не отметилась в табеле. Не забрала пальто из кладовки. Просто побежала.
Январский алый мороз встретил её лицом в лицо, колющей стеной невидимых ледяных игл каждое дыхание вспыхивало ледяными искрами. Три квартала она летела, почти падая на скользких пятнах на Горожанской улице в дешёвых старых кедах.
Вбежав в мерцающее неоновое фойе садика, она согнулась пополам легкие будто заполнились битым стеклом.
Женщина за стойкой без слов протянула ей на руки влажный, горячий свёрток шерсти. Глаза Оли были тусклы, губки еле-еле разомкнулись, вырываясь короткими судорожными вздохами. Казалось, она уголёк, который вынимают из печки слишком рано.
Я я только отведу её домой, у нас лекарства, соврала Ксения, так дрожала, что чуть не прикусила язык.
Дом, куда она спешила, был гробницей на десять метров в дырявой пятиэтажке на Шевченко. В квартире воздух был холоднее, чем снаружи: ветер просвистывал сквозь пленку, натянутую на выбитое окно. Радиатор давно стал коркой ржавчины.
Ксения опустила Олю на грязный матрас и судорожно вцепилась в пластиковый ящик её «аптечку». Пусто. Флакон с детским Нурофеном лишь призрак пластика.
Она нажала на пипетку, думая выжать хоть каплю лекарства, но вырвался лишь пузырёк воздуха.
Снова задрожал телефон. Бригадир Ильин из службы уборки.
Морозова? Ты где запропала? Ночной менеджер пристально смотрит на состояние двенадцатого.
Дочка больна, Иван Петрович У неё тридцать девять с половиной температура. Я не могу её оставить Пожалуйста, только сегодня Разреши мне ей помочь, Ксения… Я тут живу недалеко, у меня внучка знаю что к чему. Не ломайся, адрес скажи.
Она выдавила хриплый шёпот. Сквозь неуверенный сигнал послышалось, как кто-то сбивается с шага по лестнице, тяжело дышит.
Минуты мёрзлого ожидания. Ксения прижала девочку к груди, чувствуя ровно столько тепла, сколько хватало, чтобы не позволить страху заледенеть разум. За окном царапнулся луч первого рассвета не такой, как на их прежней жизни, но всё-таки свет.
Дверь дрогнула. На пороге стоял тяжёлый, смятенный Ильин, с коробкой антропинового сиропа и старым шерстяным одеялом наперевес. Он нагнулся, несмело посмотрел на Олю, и почти по-отцовски положил ладонь ей на лоб.
Всё хорошо. Сейчас укроем, сейчас собьём.
В этой крошечной промёрзшей комнате Ксения впервые за многие месяцы позволила себе улыбнуться выцветшей, затертой улыбкой тех, кто знает: под железным небом всё равно ждёт весна.
