До сих пор не могу осознать, когда именно всё пошло под откос. Как выяснилось, что женщина, бывшая мне опорой, советчиком, самым близким человеком — вдруг одним махом перечеркнула всё ради мужчины. Ради него — пустого, ничтожного, даже тени не стоящего перед тем, кем она была раньше.
Мама родила меня поздно, в тридцать. Говорила, что я — её смысл, отрада, «дитя для души». Отца я не знала: в свидетельстве прочерк, да и словом она никогда о нём не обмолвилась. Жили мы скромно, но душевно. Дорогих вещей не было, но была нежность. Она работала бухгалтером, по вечерам пекли пряники, смотрели «Дом-2», болняли обо всём. Я верила — наша связь нерушима. Она не встречалась, не заглядывалась на мужчин, жила мной. До пятнадцати — полная идиллия.
А потом он появился. Виктор. Сослуживец из другого отдела. Однажды она пришла с горящими глазами — и я сразу поняла: в её сердце кто-то есть. Через пару недель начались посиделки в кафе, шёпот в трубку, новые кофточки. Я радовалась за неё — искренне. Но внутри копошилась тревога. И не зря.
Однажды она просто объявила: «Переезжаем к Виктору. У него двушка, тебе свою комнату выделим». Я пыталась возражать — не из-за ревности. Просто чуяла: что-то не то. Он со мной даже не разговаривал, смотрел сквозь, будто на пустое место. Но мама не слушала. «Ты не понимаешь, я счастлива», — твердила. Пришлось смириться.
Сначала жили, как соседи. Он — сам по себе, я — в своей комнате, мама между нами, как переговорщик. Потом расписались. За неделю до моего выпускного. И всё рухнуло. Он перестал притворяться — если раньше был сдержанным, теперь превратился в тирана. Унижал, нападал, выкрикивал бред.
«Две бабы в доме, а нормально поесть не на что? Ты в школе шляешься, а ты что, котлет пережарила?» — орал он. «На каблуках расфуфырилась, мужиков ищешь, да?»
Крики, запреты выходить, сцены ревности, проверка телефона. Мама рыдала, потом он приносил тюльпаны. И так по кругу. Я сотню раз шептала: «Уйдём, я с тобой, не бойся». А она лишь сморкалась: «Ты ещё маленькая. Я его люблю».
Любит… Так сильно, что в итоге он запретил ей платить за мой универ. Мама сдавала нашу квартиру, копила — я мечтала о юрфаке. Дни и ночи сидела за учебниками. Не прошла на бюджет — надеялась на её помощь.
А Виктор заявил:
«Женщина должна детей рожать, а не по вузам шляешься. Вылезешь за олигарха — тогда и учись».
Я взорвалась. Выложила ему всё. Собрала вещи и ушла. Мама… даже не попыталась удержать. Назвала неблагодарной и велела извиняться перед Виктором.
Я не извинилась. С тех пор не общаемся. Ни звонка, ни строчки. Она растворилась в нём — говорит его словами, смеётся его смехом, даже жесты его переняла. Когда звонит — если звонит — в голосе ледяная пустота. Будто я не дочь, а случайная знакомая.
Я больше не борюсь. Поняла: той мамы, что пекла ватрушки, укутывала пледом, больше нет. Она умерла в тот день, когда выбрала его. Её предательство — мой шрам. Но я не позволю этой боли убить во мне всё живое.
Пусть живёт, как хочет. Только вот, когда останется одна, пусть помнит, ради кого отреклась от собственной крови.
