Сколько лет прошло с той поры уж и не сосчитать… Но помню я всё словно вчера: родной запах кухни, блеклый свет лампы под кружевным абажуром и глубокая тарелка с маминым борщом, дымящимся на столе. В тот вечер я, Стас, устроился на своём привычном месте сидел, как и в детстве, держал ложку, медленно помешивал густой, тягучий суп, а мысли уносились далеко.
За эти годы, что минули, жизнь моя развернулась наизнанку. Денег стало хватать, я мог позволить себе обедать где угодно: хоть в московских ресторанах с завышенной арендой, хоть в питерских заведениях с модной кухней, где за один ужин платил несколько тысяч рублей. Меня манили заморские деликатесы устрицы с Чёрного моря, трюфели с Кавказа, даже стейки из мраморной говядины издалека… Но ни разу так и не ощутил того, что вкладывала мама в скромную миску борща.
Сколько ни пробовал изысков всё было словно вычурное и не своё. А мамино тёплое, простое, с ароматом лаврового листа и терпким вкусом томата, с той самой ложкой густой сметаны. И главное суть: забота, нежность, работящие руки за кухонным столом, и воспоминания о тихом, безмятежном детстве за окном старого хрущёвского двора.
В этот вечер ко мне в кухню вошла мама, Мария. Поставила чашку крепкого чая, будто боялась испугать меня даже лёгким звуком. Вид у неё был тревожный, глаза как будто потемнели.
Когда уезжать-то собрался, Стасик? тревога проскользнула в её голосе.
Я поднял голову, улыбнулся хотел её подбодрить:
Завтра, мама. Машина моя снова в ремонте, но Женька отвезёт сам предложил. Ехать всего-то пару часов, не переживай.
Она замерла у стола, пальцы её вцепились в край скатерти, будто искала защиты в привычных вещах. Наступила тишина только маятник старых часов тихо потрескивал в углу.
С другом… прошептала Мария, внезапно побелев. Не надо тебе с ним ехать, Стасик
Я удивился, столько лет мама не выказывала ни страха, ни тревожности напоказ. А тут будто что-то сверхъестественное встревожило её. Отложив ложку, я посмотрел ей в глаза:
Мама, всё хорошо, попытался говорить спокойно. Это же Женька, мы с детства вместе. Надёжный парень и за рулём осторожен, и машина у него крепкая, немецкая, а номер три семёрки
Но тревога не проходила. Мама прошла ко мне, села рядом и взяла меня за руку пальцы её были ледяными.
Сынок, голос её дрогнул, может, лучше такси вызови? Всё как-то неспокойно у меня на душе… Не хочу переживать.
Я улыбнулся, хотел разрядить атмосферу:
А если таксист без прав? хмыкнул я. Не волнуйся, мам. Я тебе сразу позвоню, едва выйду из машины.
Обнял её покрепче. В ту минуту мне показалось, что награждаю её уверенностью так хотелось, чтобы страх отступил хотя бы ненадолго.
«Всё будет хорошо, мама», тихо проговорил я, глядя в её встревоженные глаза.
Выйдя в тёмный подъезд, я пошёл знакомым с детства кварталом. Вечер был сдержанный, воздух прозрачный, фонари рисовали на асфальте обрывки света. Некоторое волнение вернулось, но я пытался отогнать его. Вошёл домой, проверил ещё раз собранную сумку, поставил её у двери. Всё было готово.
Настроил будильник шесть утра, не проспать бы.
Лёг в кровать. Слышу ночную Москву за окном где-то вдали шумели машины, хлопала дверь в соседней квартире. Не спалось. Я твердил себе наперебой: встать, умыться, допить кофе, позавтракать, проверить папку с отчётами Позже, под мерное дыхание, всё же заснул.
***
На рассвете свет пробивался сквозь шторы, но я не проснулся вовремя. Взглянул на настольные часы: без пяти девять.
Ни черта себе! с досадой прошептал я.
Будильник почему-то молчал, стоял сбитый, как бы насмехаясь надо мной. Схватил смартфон он был выключен, хотя я настойчиво ставил его на зарядку.
Включил: тут же полетели уведомления. Первое от Жени:
«Стас, ты где? Я уже жду во дворе. Через 10 минут уезжаю один!»
«Стас, ты точно едешь?»
«Всё, поехал сам. Не обижайся, не могу ждать.»
Я замер. В голове закружилась вчерашняя тревога мамы. Она ведь чувствовала что-то просила остаться, а я не внял…
Дрогнув, я потянулся к вызовам: двадцать пропущенных все от мамы.
В голове гул: только бы всё было хорошо. Накинул куртку, хватанул ключи и выбежал на улицу. До маминого дома домчался за пару минут, словно меня гнал кто-то невидимый.
Дверь была не заперта. Влетел внутрь, сердце гремело в груди:
Мама! Ты как, всё в порядке?!
Мария сидела на старом диване, лицо испуганное, глаза красные. Меня завидев, она почти не поверила своим глазам:
Стасик Господи, да ты жив прошептала она, обнимая меня дрожащими руками.
Я растерялся. Детство не помню, чтобы мама плакала всегда была крепкой, как стена за моей спиной. И сейчас, видя её слёзы, ощутил вину, которой не знал раньше.
Что случилось, мама? тихо спросил я, подходя к ней.
Тут из телевизора поплыл голос диктора:
На подступах к Балашихе страшная авария. Столкновение четырёх машин. Выжил лишь один водитель по предварительной информации, владелец белой «Ауди» с номером семьсот семьдесят семь…
Я посмотрел на экран машина Женьки.
Внутри всё оборвалось. Мама видела новости, опознала машину, думала, что это я И когда я не отвечал на звонки, испугалась до невозможности.
Мама, я здесь. Всё нормально, тихо сказал я. Усадил её, заботливо налил воды. Вот, пить надо
Она дрожащими руками обхватила стакан, но поставила его, не пригубив. Обняла меня крепче, уткнулась в плечо тряслась от беззвучных слёз.
Я думала, всё потеряла тебя навсегда срывающимся голосом выдохнула она.
Я гладил её по плечу, как когда-то она утешала меня самолётиком пальцев. Я попытался говорить ровно:
Телефон отключился, и будильник подвёл. Прости, мама Я правда рядом, жив-здоров.
Понимая, что её трясёт всё сильнее, тут же вызвал скорую. Врач приехал через десять минут крепкий мужчина в белом халате. Осмотрел Марию, померил давление, выслушал жалобы.
Лучше бы в больницу под присмотром, тихо объяснил он мне. Возраст, стресс…
Я кивнул не думал торговаться о лучшей клинике, лишь бы скорее ей помогли. В частной выбрал и палату, и всё по максимуму, деньги были не вопросом тут всё решала мама.
В больнице Марию приняли быстро: осмотр, анализы, разговор с доктором. Я сидел с ней рядом, сам не свой от тревоги жал видел в её пальцах слабость, слышал в голосе усталость.
Всё хорошо будет, мам, твердил я, просто перенервничала.
Она слабо кивнула, но глаза уже светлели. Чуть позже она тихо сказала:
Я всегда чувствовала, что будет беда Интуиция никогда не подводила
Я сжал её руку. На душе скребли кошки, так остро ощутил всю тяжесть её любви и возможностей, которые я принимал как должное. Мама жила мной, жертвовала собой из года в год. Я ведь и представить не мог, что своими поступками могу дать ей повод для самого страшного страха потерять сына.
Прости, мама, не слушал тебя наконец выдавил я.
Она лишь провела по щеке теплой рукой:
Самое главное, что ты рядом, сынок
***
Первые сутки пролетели в заботе, тревоге, ожидании результатов. Я ночевал у маминой койки, просыпался от малейшего шороха, следил за медсёстрами и врачами. Все силы были только на одно чтобы мама почувствовала себя лучше.
Вечерами Мария открывалась мне так, как не делала давно. Разговоры были искренними, немного грустными.
Всегда боялась, что ты уйдёшь и не вернёшься, тихо сказала она однажды ближе к ночи.
Я удивился:
Почему?
Ты ведь, Стасик, с детства всё сам Помню узлы на шнурках, портфель проверял до последней тетради А теперь вырос, стал взрослым, сильным Но всё равно мне страшно остаться одной.
Я сжал её ладонь:
Мам, я не уйду. Глупо я всё устроил, прости. Ты для меня самое главное.
Она улыбнулась сквозь усталость:
Хочу только, чтобы ты был счастлив, чтобы своя семья у тебя была, дочка, внуки…
Я вспомнил Лену девушку из офиса, с которой недавно начал встречаться. Лена была спокойной, заботливой, но я всё стеснялся рассказать о ней маме боялся, что она обидится или испугается перемен.
Есть девушка, осторожно сказал я. Лена. Она добрая, умная С ней мне спокойно.
Мама оживилась, поддержала разговор спросила, как мы познакомились, какая она в жизни, о чём мечтает. И в тот раз я рассказал всё с радостью, как делятся самым сокровенным.
Не бойся, сказала Мария. Ты главное для меня. Я хотела бы только видеть, как ты счастлив.
Я улыбнулся, впервые за долгие дни чувствуя, как начинается возвращаться покой.
***
Прошли недели… Скоро Мария поправилась. Я её часто навещал, старался чаще бывать дома, звонить, рассказывать и о работе, и о жизни.
Даже когда сидел за дорогим ужином где-нибудь у Третьяковки, ловил себя на мысли: всё это только тень. Нет ничего ближе и дороже домашнего уюта, маминого борща и её простых, но таких мудрых и добрых слов.
Вот так, спустя годы, я и вспоминаю ту весну, когда впервые на самом деле почувствовал, что значит быть сыном. И что такое великая, беззаветная мать с сердцем, что не устало волноваться, верить, ждать…
