Без советов
Вдруг Серафиме приходит во сне письмо не по электронной почте, а как будто кто-то положил под подушку фотографию тетрадного листа, в узкую клетку, выведенного синей ручкой, размеренным, склонённым почерком. Внизу размашистая подпись: «Дед твой, Василий». На полях странно мерцает заметка: «Теперь так. Отвечать не обязательно», будто бы говорила мать, но голос её отдавался в пустой квартире, забытой где-то на окраине замёрзшей Москвы.
Серафима щурилась во сне, пытаясь разобрать буквы, они смешивались и плыли, но смысл проникал прямо в сердце:
«Фимка, привет.
Сижу на кухне, пишу тебе. Тут у меня теперь новый товарищ глюкометр. Занудный тип, с утра ворчит, если хлеба много съем. Врачиха сказала больше гулять, а куда я пойду: мои-то все или на кладбище, или вообще растворились в чужих снах, а ты там, в своём Петербурге. Вот и хожу по памяти.
Вспомнил сегодня, как в семьдесят девятом мы с ребятами вагоны разгружали на станции. Платили копейки, но можно было стянуть пару ящиков яблок. Деревянные, со скобками по бокам, яблоки кислые, зелёные, аж зубы ломит, да всё равно праздник. Сидели на насыпях, ели грязными руками, песок на зубах, а всё равно счастье.
Я к тому, что Впрочем, незачем мне учить тебя жить. У тебя своя дорога, у меня анализы. Напиши, если захочешь про погоду, про экзамены.
Твой дед, Василий».
Серафима во сне усмехнулась: «Глюкометр», «анализы» даже слова какие-то липкие, тревожные, но похожие на достоверные монеты. Он уже пытался позвонить матери та не брала, и сигнал пропадал, будто бы номер растворился в толще московского снега.
Последние сообщения от деда были где-то в прошлом сне: голосовые открытки, где он глухо поздравлял, иногда спрашивал: «как у вас там учёба». Тогда Серафима ответила смайликом и исчезла.
Теперь она сидела в общежитии своей сновидческой питерской жизни и разглядывала фотографию клетчатого листа, пока за окном хмуро протекали мартовские дожди. Подумала и набрала в ответ:
«Дед, привет. Погода плюс три, мокнет. Сессия шагает по пятам. Яблоки тут теперь под сто двадцать рублей за кило праздник очень кислый.
Внучка Фима».
Поколебалась, но «Серафима» заменило само себя на «Внучка Фима». Отправила, не оглядываясь.
Мать во сне переслала новое письмо: фотокопия, на другом листе строки наползают друг на друга, чернила поблекли.
«Фимка, день добрый.
Письмо твоё читал три раза. Постараюсь обстоятельно ответить. С погодой у нас почти как у вас, только лужи не такие нарядные, московские. Снег выпал утром, к обеду воды по колено, вечером корочка льда. Я уже несколько раз чуть не растянулся, видно ещё мой выход не пришёл.
Раз уж о яблоках речь. Первая настоящая работа у меня была в цеху, лет в двадцать. Мы штамповали детали для лифтов. Шум, грохот, пыль берёт за горло. Штаны серые, как майская ворона, не отстирывались, сколько ни три. Пальцы колючие, ногти в масле. Но я гордился: у меня был пропуск, вход через проходную взрослый, значит.
Лучше всего помню не запах масла и даже не деньги, а столовую. Тяжёлые тарелки с борщом, если успеешь пораньше кусок хлеба дополнительный. Усаживались с ребятами за один стол: никто не говорит, сил ни у кого нет, только ложки в кулаках словно гаечные ключи.
Ты, наверное, сидишь сейчас за ноутбуком, думаешь всё это археология. А я не знаю: был ли я тогда счастлив, или просто не допускал мысли, что можно остановиться.
Чем там занимаешься, кроме сессии. Есть ли работа. Или нынче только стартапами мечтают.
Дед Василий».
Серафима выстраивала ответ на бегу стояла в очереди за шавермой, вокруг шумела реклама, кто-то спорил, а дождь за окном отражался на лице кассира. Почему-то строка про борщ и тяжёлые тарелки запомнилась.
«Дед, привет.
Я курьером подрабатываю. Ношу еду, иногда документы. Нет уже никаких пропусков, только приложение, которое всё время виснет. Иногда ем прямо на ходу: у товарища в машине или на лестнице в подъезде, тишина как в вашей столовой.
Про счастье не знаю. Не успеваю задуматься. Но борщ в столовой звучит как мечта.
Внучка Фима».
Про «стартапы» не стала добавлять пусть дед решает, чем живёт новое поколение.
В следующем сне письмо оказалось короче:
«Фимка,
Курьер это, скажу я тебе, серьёзно. Теперь представляю тебя не девчонкой за экраном, а вечно бегущей, с пакетами, во сне в кроссовках скользя по лужам.
Ты поделилась работой, и я поделюсь. Подрабатывал на стройке, когда денег не хватало. Таскал кирпичи на пятый этаж по шатким лестницам. Пыль жгла глаза. Вечером из ботинок высыпалось полпути до стройки, а бабушка ворчала, что всю кухню засыпал песком.
Запомнилась странность: один мужик Семёныч, приходил первый, садился на перевёрнутое ведро и чистил картошку. Варил её в старой кастрюле, запах разносился по бетонным этажам. Ели руками, солили из кулёчка, и казалось вкуснее нет на свете блюда.
Сейчас смотрю на магазинную картошку она уже не та. Может, не в картошке дело, а во времени.
Ты чем ешь, когда устанешь по-настоящему. Не из доставки.
Дед».
Серафима не спешила с ответом. В голове всплыло: прошлой зимой после двенадцатичасовой смены купила в магазине пельмени, сварила на общей потрёпанной кухне, где перед этим варили сосиски. Пельмени расползлись, вода стала мутной, но она ела их стоя у окна.
Через пару дней написала:
«Дед, привет.
Когда совсем вымотана, ем яичницу. Два-три яйца, если есть колбаса кидаю туда. Сковородка у нас страшная, зато жарит. Вместо Семёныча сосед, который всё время что-то поджигает и кричит на себя матом.
Ты всё больше про еду пишешь. Ты тогда был голодный или сейчас?
Внучка Фима.»
Тут же пожалела о последней фразе показалась резкой. Уже не стала стирать.
Ответ прилетел быстрее, чем обычно.
«Фимка.
Про голод метко. Был молодой, всегда хотелось есть. И не только: супа, картошки. Хотелось мотоцикл, ботинки, отдельную комнату, чтоб не слышать, как отец кашляет. Хотел, чтобы уважали, чтобы в магазине мог не считать копейки, а девчонки, чтобы не проходили мимо.
Сейчас ем нормально даже врачиха ругается. Пишу про еду она проще слова. Вкус супа выразить легче, чем чувство стыда.
Если уж спрашиваешь, расскажу одну историю. Только без морали сам реши, для чего она.
Было мне двадцать три. Уже встречался с твоей будущей бабушкой, но шатко как-то было. В цеху объявили: нужна бригада на Север. Платили хорошо, можно было заработать на «Жигули». Я загорелся. Уже видел, как вожу её по Москве.
Бабушка отказалась мать больная, подруги, работа. Сказала не выдержит там. Я ответил, что тянет меня вниз, что если любит должна поддержать.
Уехал один. Через полгода перестали писать. Вернулся с деньгами и машиной, а она уже вышла за другого. Я всем говорил, что она предала меня. А если честно, просто выбрал железо, а не человека. И потом долго делал вид, что поступил правильно.
Ты спрашивала, что я чувствовал. Тогда казалось важный, правый. А потом делал вид, что ничего не чувствую.
Если не хочешь отвечать не отвечай.
Дед».
Серафима читала, снова и снова. Слово «стыд» зацепило словно крючком. Она невидимо искала между строк оправдание, но дед не предлагал его.
Открыла сообщение и пыталась набрать: «Жалеешь?», стерла. «Если бы остался?» и снова стерла. Написала другое:
«Дед, привет.
Спасибо, что рассказал. У нас в семье про твою бабушку говорят так, будто она всегда была бабушкой, без другого выбора.
Я вообще тебя не осуждаю. Недавно я сама выбрала работу вместо человека. Была девушка, как раз курьерить стала мне дали хорошие смены, времени не хватало. Она жаловалась, что не видимся, я срывалась, говорила надо потерпеть, потом легче будет. Потом она устала ждать. Я ответила это её проблема. Тоже сказала грубо, не буду цитировать.
Сейчас прихожу на общежитскую кухню в одиннадцать вечера, жарю яичницу и думаю: выбрала деньги и маршрут вместо человека. Может, это у нас семейное.
Фима».
Новое письмо на листе в неоновую линейку. Мать почему-то говорит голосом, будто издалека: «Тетрадь закончилась».
«Фимка.
Про «семейное» это по-нашему. Любим всё сваливать: пьёт значит дед пил, кричит бабка была строгая. А на самом деле каждый выбирает сам, только признаваться страшно проще списывать на наследственность.
Когда вернулся с Севера, думал: новая жизнь машина, комната, деньги. Только по вечерам садился на кровать, и тишина такая вокруг, что не знаешь куда себя деть: друзья разъехались, мастер ушёл, дома только пыль и старый приёмник.
Как-то ездил к дому, где жила не ставшая бабушкой. Стоял напротив, смотрел: то свет, то темнота. Потом вышла она, катит коляску, рядом мужик, держит её за локоть, обсуждают что-то, смеются. Я прятался за дерево, как мальчик. Смотрел, пока не ушли за угол.
Тогда понял: никто меня не предавал, я просто свой путь выбрал, а она свой. Признаться себе в этом смог только через десять лет.
Ты пишешь выбрала работу вместо девушки. Может, выбрала себя. Может, сейчас нужнее выбраться из долгов, чем ходить на свидания. Это не хорошо, не плохо просто так.
Самое обидное: мало кто умеет сказать другому просто «мне сейчас важнее это, чем ты». Придумываем красивые слова, а все обижаются.
Пишу не для того, чтобы ты бежала возвращать. Не знаю, надо ли. Просто, может, когда-нибудь будешь стоять под чужим окном и поймёшь, чего сказать не осмелилась.
Старый твой дед Василий».
Серафима на подоконнике в коридоре телефон горячий в руке, за окном стекают по стеклу машины. Кто-то смеётся на крыльце, в соседней комнате бьёт музыка. Она помнит, как стояла под окнами бывшей, когда та перестала отвечать на звонки. Думала: вот сейчас выйдет, увидит её. Но не вышла.
Она печатает:
«Дед, привет.
Я тоже стояла под окном. Пряталась, когда увидела её с кем-то другим у него рюкзак, у неё пакет, смеются. Тогда казалось меня вычеркнули. А сейчас думаю, что, может, я сама ушла.
Ты понял это через десять лет, я надеюсь у меня быстрее выйдет.
Я не побегу возвращать. Просто перестану делать вид, что всё равно.
Внучка Фима».
В следующем сне дед пишет совсем о другом:
«Фимка.
Недавно спрашивала про деньги. Всё думал, как ответить, вот теперь попробую.
У нас в семье деньги были как погода вспоминали только когда совсем плохо или неожиданно хорошо. Отец твой, будучи маленьким, спросил: сколько я получаю. Только подработал, назвал сумму он удивился: «Да ты богач!» Я смеялся: ерунда.
Потом сократили, зарплата вдвое меньше. Тот же вопрос почему так мало, стал ли хуже работать? Я наорал, что ничего не понимает. А он просто пытался понять, как устроен мир.
Поймал себя на том, что в тот момент научил его не спрашивать про деньги. Он вырос и не спрашивал, молча подрабатывал, таскал коробки, чинил кому-то что-то. А я ждал, что он догадается, как мне тяжело.
С тобой не хочу повторять ошибку. Скажу прямо: пенсия у меня маленькая, но на еду и лекарства хватает. На машину уже не накопить, и не надо. Сейчас собираю только на новые зубы.
А ты как? Справляешься? Не хожу голодной? Не спишь на полу? Можешь просто написать «нормально», я пойму.
Дед».
Серафима, почувствовав тёплую поблёклую боль, вспоминает: в детстве она спрашивала у отца про заработки тот уходил от ответа или злился. Вырастая, она привыкла считать, что о деньгах спрашивать нельзя.
Долго смотрит на текст, потом пишет:
«Дед, привет.
Голодной не хожу, на полу не сплю кровать есть, матрас нормальный. За общагу плачу сама, иногда задерживаюсь, но пока не выгоняли. На еду хватает, если не тратить на ерунду. Если совсем плохо беру лишнюю смену, потом хожу как зомби. Но это мой выбор.
Неловко, что ты спрашиваешь, а я нет. Но ты сам уже ответил.
Честно говоря, мне было бы проще, если бы ты тоже писал коротко: «у меня всё ок». Но понимаю, это семейное не рассказывать лишнего.
Спасибо, что написал про деньги.
Фима».
В догонку:
«Если очень захочется чего-то, на пенсии не хватает, ты мне скажи. Обещать ничего не могу, но, хотя бы будем честными».
Ответ деда пляшет по строчкам почерк разлетелся в стороны.
«Фимка.
Прочёл твое «если не хватит» хотел сказать: мне ничего не надо, у меня всё есть, я старый, мне лишь чай и таблетки. Хотел пошутить про мотоцикл. А потом подумал: всю жизнь делал вид, что справляюсь сам, а в итоге остался стариком, который не умеет просить даже пустяка.
Если уж припечёт сильно, попробую не делать вид, что мне всё равно. Пока у меня есть чай, хлеб, таблетки и твоё письмо. Это не пафос по списку столько и надо.
Знаешь, раньше казалось, что мы с тобой разные. Ты со своими этими приложениями, а я с радиоприёмником. А теперь читаю похожи: оба не любим просить, оба делаем вид, что всё равно, когда ну нет.
Раз уж мы по-честному расскажу тебе, о чём в семье обычно не говорят.
Когда родился твой отец, я не был готов. Новая работа, комната в общежитии, казалось, всё налаживается и вдруг визг, пелёнки, бессонные ночи. Приходил с ночной, а он вопит. Один раз так взбесился, что кинул бутылочку о стену, молоко растеклось по полу, бабушка плакала, малыш орал, а я думал: уйти бы и не вернуться.
Не ушёл. Много лет делал вид, что просто сорвался. А на самом деле однажды был очень рядом к тому, чтобы сбежать. Если бы ушёл, ты бы не читала эти письма.
Зачем рассказываю не знаю. Может, чтоб ты знала: твой дед не герой, не пример. Просто человек, который иногда хотел исчезнуть.
Если после этого не захочешь больше писать пойму.
Дед».
Серафима, холодея и разогреваясь изнутри, вдруг увидела деда не тёплым и мандариновым, а измученным мужиком в общежитии чужой крик ребёнка, молоко на полу, одиночество в комнате.
Вспомнила, как прошлым летом работая в детском лагере накормила одного мальчика криком схватила за плечо, тот расплакался, а она потом полночи не могла уснуть, думая: «Плохая мать получится».
Сидит, пальцы на экране. «Ты не чудовище». Стирает. «Я тебя люблю». Смущается стирает.
В итоге:
«Дед, привет.
Не перестану писать. Всё равно не знаю, как отвечать на такие вещи. У нас про такое не говорят про крик, про желание уйти. Все молчат или отшучиваются.
Я прошлым летом работала в лагере. Был мальчик, который много плакал. Я однажды накричала, испугалась себя, потом думала: плохой я человек, не надо мне своих детей.
То, что ты написал, не делает тебя хуже. Делает живым.
Не знаю, смогу ли я когда честно рассказать это своему ребёнку. Но буду хотя бы пытаться признавать, что не всегда права.
Спасибо, что не ушёл.
Фима».
Впервые ждала ответ не как долг, а как подарок.
Ответ пришёл через два дня. Мама почему-то сообщила голосом: «Он освоил голосовые, но просил не пугать. Я переписала».
На экране, как и прежде, новая фотокопия:
«Фимка.
Читал письмо, думал: ты уже смелее меня в твои годы. Хоть признаёшь, что страшно. Я делал вид, что мне нипочём, а потом ломал табурет.
Не знаю, будешь ли хорошей матерью, узнаешь только по ходу дела. Но раз спрашиваешь себя, значит, всё не так уж плохо.
Написала, что я для тебя живой. Удивительно. Обычно говорят упрямый, вредный, а про «живого» давно никто не говорил.
Раз у нас разговор честный, спрошу: если надоем со своими историями скажи. Могу писать реже, только по праздникам. Важно не задушить тебя своим прошлым.
И ещё Если когда захочется приехать просто так дома буду. Табуретка свободная, кружка чистая (я проверил).
Твой дед Василий».
Серафима улыбнулась словам про кружку. Представила эту московскую кухню: табуретка, глюкометр, пакет картошки у батареи.
Снимает на телефон свою кухню в общаге: раковина с посудой, ужасающая сковорода, пачка яиц, чайник, две кружки одна с отбитым краем. На подоконнике банка с вилками. Шлёт фото деду.
«Дед, привет.
Вот моя кухня. Табуреток две, кружек тоже хватает. Если когда-нибудь захочешь приехать просто так буду дома. Ну, почти дома.
Ты не надоел. Иногда не знаю, что ответить но читаю. И это не про вежливость.
Если хочешь расскажи не о работе и еде. Про что-нибудь, что не рассказывал никому, не потому что стыдно, а просто потому что не с кем было.
Ф.»
Нажимает «отправить» впервые позволила себе задать взрослому родне вопрос, который ни разу не ставила вслух.
Телефон лежит рядом, экран темнеет. На плите шипит яичница. За стеной чьито голоса. Серафима переворачивает яйца, выключает газ, садится на табурет, представляя, как когда-нибудь напротив устроится дед, держит кружку, рассказывает не на бумаге, а вслух.
Она не знала, приедет ли он, что будет дальше. Но от самой мысли, что теперь есть человек, которому можно прислать снимок своей грязной кухни и спросить «а у тебя как», стало спокойно и тесно в груди.
Она открывает чат, смотрит на все сообщения: клетку, линейку, свои короткие «Ф.». Оставляет телефон экраном вниз, чтобы не пропустить новое уведомление вдруг дед напишет ещё.
Яичница остыла, но она ела её медленно, будто бы на двоих.
Слов «люблю» так и не возникло. Но между строк уже чтото поселилось, и этого пока хватало обеим душам.
