Она только сняла свои зимние сапоги, кинула их под батарею и поставила чайник, как в WhatsApp всплыло сообщение от начальницы: «Можешь завтра выйти за Лену? Она слегла с температурой, а смену закрывать некому». Руки после раковины были мокрые, телефон тут же покрылся пятнами, как после дождя по грязной Москве. Отёрла пальцы о кухонное полотенце, уставилась на календарь в телефоне. Завтра был тот самый вечер, когда она собиралась лечь пораньше, никому не отвечать, а с утра сдать зубодробительный отчёт. Голова уже сейчас гудела, как московская кольцевая в час пик.
Набрала: «Не могу, у меня» и всё, залипла. В животе зашевелилось знакомое, как от крепкого борща после работы: если откажешь подвела, значит, ты вообще никакая не человек, а какой-то брак производства. Подтерла, вздохнула и крякнула: «Да, выйду». Отправила.
Чайник это моментально почувствовал, зашипел, побежал. Она налила себе сроднивазную дозу чая в большую кружку с надписью «Лучшая в мире мама», села на табуретку у окна и открыла в телефоне свою волшебную заметку «Доброе». Там уже стояла новая дата и пункт: «Отработала за Лену». Поставила точку и маленький плюсик, будто этим что-то уравновешивает сама себе бухгалтер добрых дел.
Эта заметка у неё прижилась почти год назад. Завела её ещё в январе, когда после новогодних салатов особенно тоскливо было, и казалось, что дни разваливаются, как подгоревший оливье. Тогда там появился первый пункт: «Подвезла Нину Ивановну до поликлиники». Нина Ивановна, соседка с пятого этажа, шла так, будто поднималась на Эверест с сумкой анализов, в маршрутку садиться боялась. Позвонила по домофону: «Ты же на машине, выручи, а то опоздаю!». Довезла, подождала, пока та сходит, и увезла обратно.
На обратном пути словила раздражение работа поджимала, а в голове крутились чужие жалобы про поликлиники и очереди. Кофе на заправке жадно запила своё недовольство и набросала в заметку добрый пункт аккуратно, будто это было абсолютно бескорыстно.
В феврале сын упорхнул в командировку и с восторгом сдал ей внука на выходные. «Мам, ты же всё равно дома!» даже не спрашивал, а будто расписался за неё в расписании. Внук был отличным шумным, прыгучим, вечное «Ба, смотри!», «Давай, поиграем!». Любила, не спорю, но к вечеру руки дрожали, голова гудела, будто всю ночь слушала дискотеку 90-х.
Уложила внука, вымыла гору посуды, убрала игрушки в ящик, который он с утра снова вывалил. В воскресенье, когда сын приехал, честно сказала: «Я устала». Сын снисходительно улыбнулся: «Ты же бабушка». Целует в щёку и точка. В заметке написала: «Два дня с внуком». Поставила сердечко, чтоб самой было видно, что не из-под палки.
В марте заявилась двоюродная сестра, просит взаймы до зарплаты: «На лекарства, ты ж понимаешь» Понимала, конечно. Перевела, не спросила, когда отдаст. Потом сидела на кухне, считала, как дотянуть до аванса, попрощалась с мечтой о новом пальто старое уже блестело на локтях, как у Растопчиной во дворе.
В заметку написала: «Выручила сестру». А про «отложить своё» не оставила даже запятой вроде, ерунда, не стоит внимания.
В апреле на работе одна молодая сотрудница, Настя, с опухшими глазами, заперлась в туалете плачет, не выходит. Говорит сквозь дверь: «Меня бросили, никому не нужна!» Она ей: «Открывай, я рядом». Оказалась рядом, сидели потом на лестнице в ароматах свежеуложенного линолеума, слушала Настю на повторе. Пропустила свою спинную тренировку, назначенную неврологом. Вернулась домой, улеглась на диван, ноет и поясница, и душа злится не на Настю, на себя: сказать «нет» не умеешь. В заметке «Поддержала Настю». Имя сохранила живее как-то. А про «пропустила своё» даже не заикнулась.
В июне одолжила свою развалюху коллеге Марине сломалась у той машина, а надо на дачу. Всю дорогу Марина шумела по громкой связи, ругалась с мужем, будто её лично кто-то с дачи выселяет. Даже не поинтересовалась удобно ли ей. На обратном пути застряла в пробке, домой приехала позже, к маме не зашла мама от обиды три дня не брала трубку. В заметке «Довезла Марину на дачу». «По пути» застряло, как кость в горле.
В августе, посреди ночи, звонок от мамы: голос тонкий, тревожный «Мне плохо, давление» Она моментально вскакивает, натягивает куртку, вызывает такси, стрелой летит через сонную Москву. Дома у мамы духота, таблетки рассыпаны по блюдцу, тонометр сбился. Перемерила давление, дала лекарства, сидела рядом, пока мама не уснула.
Утром прямиком на работу, глаза склеиваются, метро глохнет от разговоров пенсионеров. В заметке «Ночью у мамы». Хотелось восклицательный знак, потом убрала громко слишком.
К осени список растёкся, как осенний дождь по лужам бесконечный скролл. И чем длиннее становился, тем чаще казалось: она не жизнь живёт, а ведёт отчёт, квитанции собирает. Как будто любовь теперь по расписке, а если что, может предъявить я, мол, вот!
Думала: когда последний раз что-то в этом списке было «для себя»? Не «для» кого-то, а именно для себя? Всё про других. Собственные желания выглядели, как капризы баловницы в советской очереди за колбасой.
В октябре был момент не крик, а будто ей ногтем по стеклу провели. Приехала к сыну привезла ему нужные бумаги. Стоит в прихожей, а он ищет ключи, с кем-то по работе обсуждает ситуацию, внук мечется вокруг. Сын, не глядя: «Можешь по дороге заехать в магазин? Нам молоко и хлеб, а я совсем не успеваю».
Она: «Я устала вообще-то». Сын только пожал плечами: «Ну ты же можешь. Ты всегда всё можешь». И продолжил свой разговор.
Не просьба констатация. Внутри загорелось и защипало: стыдно хотеть сказать «нет». Даже захотеть неудобно.
В магазин заехала всё равно. Купила молоко, хлеб, яблок взяла внук любит. Поставила пакеты, получила дежурное: «Спасибо, мам». Как галочка в ведомости. Улыбнулась и ушла домой.
Дома заметка: «Купила продукты сыну». Глядела на это пять минут: руки дрожат не от усталости, а от злости. Почти поняла, что этот список уже не опора, а строгий поводок.
В ноябре наконец записалась к неврологу: спина не выносика стоит на кухне, как памятник. Сайт «Госуслуг», запись на субботу, чтобы не ругаться с начальством. И тут вечером звонок: «Ты ко мне завтра заедешь? Мне надо в аптеку, и вообще, я одна». «У меня приём у врача». На том конце тишина, а потом: «Ну ладно. Значит, я тебе не нужна».
Работает безотказно. Обычно сразу бросалась оправдываться, обещать, переносить своё и чужое. Уже открыла рот, чтобы начать привычный концерт, но в этот раз остановилась. Впервые почувствовала: её жизнь тоже с весом. Тихо: «Мам, я к тебе приеду после обеда. Мне важно быть у врача».
Мама вздыхает, будто её уже на улицу выгнали. «Ну хорошо», и в этом «хорошо» всё обида с давлением, как борщ с лавровым листом.
Ночью крутилась, снилось, что бежит по коридору с папками, а двери захлопываются одна за другой. С утра сделала себе овсянку, выпила таблетки, которые хранились только для особо уродских дней, и вышла. На приёме у врача в толпе ждала своей очереди, слушала разговоры про анализы и пенсии, а думала только: впервые делаю что-то для себя. И страшно.
После врача всё-таки поехала к маме, как обещала. Купила лекарств, по лестнице на третий этаж, мама встретила молча. «Ну что, сходила?» всё же спросила. «Сходила», сказала она. И добавила честно: «Мне надо было».
Мама посмотрела как-то пристально, будто впервые увидела не помощника, а человека. Потом отвернулась и ушла на кухню. Вечером на душе было ощущение пространства не счастье, но место, из которого никого не вытесняют.
В декабре, ближе к концу этого бесконечного года, внезапно поймала себя: ждёт выходных не чтобы выдохнуть чтобы наконец сделать что-то для себя. В субботу утром сын опять написал: «Можешь забрать внука? Нам срочно надо». Руки сами полезли набрать «да». Она села на край кровати, телефон тёплый, в квартире тишина, только батарея постукивает, как телеграмма. Вспомнила, что хотела одна съездить в центр, сходить в музей, на выставку, о которой мечтала месяцами. Просто погулять среди картин чтобы никто не спрашивал, где носки и стоит ли брать макароны.
Написала: «Сегодня не смогу. У меня свои планы». Отправила и сразу экран вниз, будто так безопаснее.
Ответ не заставил себя ждать: «Ну ладно». Потом: «Ты что, обиделась?»
Внутри поднялся привычный ком оправдания. Можно было расписаться устала, не могу, мне надо жить. Но знала уже: длинные объяснения это как на рынке, только вместо картошки торгуешь собой. Написала коротко: «Нет. Просто мне важно».
Собралась неторопливо как на работу. Проверила розетку, выключила утюг, взяла кошелёк, карточку, зарядку для телефона. На остановке стояла среди людей с пакетами, и впервые почувствовала: сейчас никого не надо спасать. Странно и даже приятно.
В музее ходила медленно, смотрела на лица на портретах и на свет в окнах картин. Казалось, учится не служить просьбам, а слышать себя. Выпила кофе в крохотном буфете, купила открытку с репродукцией и положила в сумку картон жёсткий, шероховатый, приятно трогать.
Дома телефон остался в сумке. Сначала сняла пальто, помыла руки, поставила чайник. Потом открыла «Доброе», докрутила до сегодняшней даты. Глядела долго на пустую строку. Потом написала: «Сходила одна в музей. Не взяла чужую просьбу вместо своей жизни».
Остановилась. Слова «вместо своей жизни» звучали слишком громко, будто обвиняет весь мир. Подтерла и лаконично: «Сходила одна в музей. Позаботилась о себе».
Впервые, что ни на есть серьёзно, сделала кое-что важное: наверху заметки разделила список на две колонки. Слева «Для других». Справа «Для себя».
В своей колонке пока всего одна запись, но ощущение будто выпрямилась, выросла на пару сантиметров. Больше не нужно доказывать, хорошая ли она. Достаточно помнить она есть.
Телефон завибрировал, пусть ждёт. Залила себе чаю, отпила, только потом посмотрела. Сообщение от мамы: «Как ты?»
Ответила: «Нормально. Завтра заеду, хлеб привезу». И добавила: «Сегодня была занята».
Отправила, положила телефон рядом, экран вверх. Тишина в квартире была наконец такой, которую не хочется заполнять чужими задачами, освободилось место для жизни. Для себя.
