Михаил замер. Из-за ствола берёзы на него смотрела печальными глазами собака, которую он узнал бы среди тысячи.
Пыль на просёлочной дороге медленно вздувалась, словно ей не хотелось подниматься в эту утреннюю тишину. Михаил заглушил двигатель старых “Жигулей” у покосившегося забора, но не спешил выходить просто сидел, держа руки на руле и ощущая, как под ладонями еще дрожит металл.
Пятнадцать лет он обходил это место стороной. И вот всё-таки вернулся. Почему? Сам толком не понимал то ли чтобы высказать слова, которым не хватило воздуха в прошлый раз, то ли чтобы извиниться, хоть надеяться на прощение поздно.
Вот и приехал, старый дурак, глухо пробормотал себе под нос. Докатился.
Он вытащил ключ, машина стихла, и деревенская тишина тут же накрыла его с головой густая, наполненная травяным духом, всплывающими воспоминаниями. Далеко залаяла чужая псина. Где-то лязгнула калитка. Он продолжал сидеть в автомобиле, будто боялся увидеть откровенно прошлое, если только высунется наружу.
В голове всплыла картинка: она стоит у ворот и машет ему вслед. Он обернулся лишь раз, последний. А она уже не машет только внимательно и грустно смотрит.
Обещаю вернуться, тогда крикнул он.
Но так и не вернулся.
Михаил вылез, поправил воротник, и вдруг почувствовал, как подгибаются колени. «Смешно, подумал он, шестьдесят лет за плечами, а до сих пор страшно оступиться во вчерашний день».
Калитка теперь не скрипела кто-то заботливо смазал петли. Валентина всегда ворчала: «Миша, когда же ты купишь эту чёртову маслёнку? Скрипишь на весь двор!» Он так и не купил.
Во дворе почти всё по-старому. Только яблоня сгорбилась, а дом будто осунулся, прожил вдвое больше лет. Другие занавески на окнах не бабушкины, чужие.
Он пошёл по знакомой тропке к кладбищу. Там хотел проговорить всё, что сдерживал в себе пятнадцать лет.
Вдруг он застыл.
Из-за берёзы на него посмотрела собака. Рыжеватая, с белой грудкой, внимательный взгляд Михаил в шутку называл такие глаза “золотыми”. Это была именно она.
Жулька?.. еле слышно выдохнул он.
Собака не радовалась, не лаяла. Она просто смотрела тихо, терпеливо, с тем вопросом во взгляде: «А где же ты был все эти годы? Мы ждали».
У Михаила закололо в груди.
Жулька не двигалась, только тенью сидела под деревом. Но глаза те самые. Валентина всегда любила шутить: «Наша Жулька настоящая психологиня. Всё видит, всё чувствует».
Господи дрогнуло у него в голосе. Как же ты жива ещё?
Псы так долго не живут.
Но Жулька медленно поднялась, старчески тяжело подошла, осторожно понюхала ему ладонь, отвернула морду. Не осуждала, не требовала. Просто говорила: «Я тебя узнала. Но опоздал, хозяин».
Ты меня помнишь, Жулька, шепнул Михаил. Конечно, помнишь.
Собака тихо повздыхивала.
Прости меня, Валя, присел он у гранитной плиты. Прости, что испугался, что выбрал дела вместо семьи, получил пустое жильё и бессмысленные поездки на поездах. Прости, что не остался рядом.
Долго он говорил. Сидел у холодной надгробной плиты, рассказывал о прожитых впустую годах, о женщинах, с которыми не получалось быть: сердце не лежало. О том, как хотел позвонить ей, но каждый раз откладывал не хватало то времени, то решимости, то веры, что кто-то там всё ещё ждёт.
Назад он возвращался не один: Жулька бежала следом не из добрых чувств, но и не от злости. Просто принимала по-своему, собачьи.
У дома хлопнула дверь.
Кто здесь? послышался строгий женский голос.
На крыльце стояла женщина лет сорока, волосы тёмные, собраны в хвост. Лицо серьёзное, но взгляд… материнский, Валин.
Я Михаил, обомлел он. Раньше тут
Знаю, перебила она. Я Анна. Дочка. Не узнали?
Анна. Дочь Вали от первого мужа. Смотрела жёстко, глаза жгли.
Она сошла с крыльца, и Жулька тут же перекинулась к ней.
Полгода как мамы нет, ровно сказала Анна. А вы где были? Пока болела? Пока ждала? Пока верила?
Он будто под дых получил. Слов не было.
Я не знал.
А мама ваши письма не выбрасывала, сдержанно ответила. Все сохранила. Ваш адрес помнила. Найти вас было несложно. Но вы не искали.
Он промолчал. Писал в первые годы, потом всё реже работа, переезды, чужие города… Валентина растаяла, как хороший сон, в который не возвращаются.
Она… болела? выдавил он.
Нет. Просто сердце. Устало ждать.
Спокойно это сказала от того было только тяжелее.
Жулька заскулила. Михаил зажмурился.
Мама последнее, что сказала: вполголоса произнесла Анна, «Если Миша вернётся, скажи, что я не обижаюсь. Я понимаю».
Понимала. Всегда понимала. А он себя не понял.
Жулька… почему она на кладбище?
Анна тяжело вздохнула:
Каждый день туда ходит. Ложится рядом. Ждёт.
Ужинали молча. Анна рассказала работает медсестрой, замужем не живёт «не нашли себя». Детей нет. Только Жулька стала утешением, ниточкой к маме.
Можно… я тут задержусь пару дней? спросил Михаил несмело.
Анна глянула прямо в глаза.
А потом опять исчезнете?
Не знаю, честно признался Михаил. Сам не знаю.
Он остался. На неделю, потом ещё на две. Анна больше не спрашивала, когда уедет: видимо, догадалась он и сам не знает.
Чинил забор, менял доски, таскал воду из колодца. Тело ныть начинало, а душа впервые за долгое время была спокойна. Будто что-то внутри перестало сопротивляться.
Жулька поверила по-настоящему только через неделю. Сама подошла, легла рядом, морду ему на ботинок опустила. Анна, увидев, сказала:
Простила вас.
Михаил посмотрел на двор, на дерево, на дом, ещё тёплый Валиным теплом.
А ты простишь? тихо спросил у Анны.
Она долго молчала, размышляя.
Я не мама, наконец сказала. Мне труднее простить. Но… я попробую.
Жулька по-прежнему просыпалась раньше других. Едва рассвет уходила из двора, будто у неё было важное дело. Сначала Михаил не придавал значения, потом заметил: всегда в одну сторону. На кладбище.
Каждый день ходит, объяснила Анна. Как мамы не стало, так и ходит. Ляжет и ждёт будто на караул у памяти.
У собаки память крепче человеческой. Люди забывают, вытесняют, оправдываются А собаки просто помнят и ждут.
Тем утром тучи сели низко, будто хотели лечь на крыши. К вечеру польёт, ветер, гроза грянет. Дождь забарабанил в окна, берёзы к земле гнулись.
Жульки нет, встревожилась Анна, выглядывая в мокрую темень. Она всегда к ужину возвращается, а уже девять.
Михаил тоже уставился в окно. Вода лилась стеной, вспышки молний выхватывали стволы.
Может, спряталась где, попытался он успокоить, но сам не верил этим словам.
Ей ведь много лет Анна перевела дух. В такую погоду вдруг что
Есть зонтик?
Конечно, удивилась, вы что, пойдёте?
Но Михаил уже натягивал куртку.
Если она на кладбище не уйдёт. Будет лежать, пока дождь не кончится. А ей промокнуть на ночь нельзя.
Анна молча протянула ему фонарь и голубой зонт с ромашками.
Дорогу к кладбищу залило грязью. Фонарик едва резал дождь, зонт выворачивало ветром каждый шаг. Михаил ругался, скользил, но шёл, потому что надо.
«Чёрт побери, ворчал сам себе, шестьдесят лет, кости скрипят. Замёрзну до утра. Но ведь должен».
Калитка на кладбище хлопала ветром сорвало засов. Михаил шагнул внутрь, осветил руками землю и тут же заметил.
Жулька лежала у могилы, прислонившись к деревянному кресту. Вся мокрая, дрожащая. Не ушла. Даже головы не подняла, пока он не подошёл.
Ну что же ты, старая, сел он прямо в грязь. Разве так можно?
Она посмотрела: усталo, прощающи будто говорила: не могу оставить её одну. Я помню.
Мамы нет, с трудом сдерживая голос, говорил Михаил. Но ты осталась. И я вернулся. Нас теперь двое.
Он снял куртку, завернул в неё Жульку, прижал к груди. Она не сопротивлялась сил не было ни у неё, ни у него.
Прости нас, Валя прошептал он в эту промозглую ночь. Прости, что пришли поздно. Мы оба не смогли иначе.
Дождь закончился к утру. Михаил всю ночь сидел у печки, держа Жульку в куртке. Шептал нелепицы, гладил как дитя. Анна принесла тёплого молока, собака выпила совсем чуть-чуть.
Она больна? спросила Анна.
Просто устала, покачал головой Михаил.
Жулька прожила ещё две недели. Тихо, ни на шаг не отходя от Михаила будто берегла время, чтобы не терять ни минуты.
Он видел, как она уходит: движения всё медленней, глаза часто прикрыты. Но страха в ней не было. Только спокойствие и странно благодарность. Словно знала: теперь может спокойно уходить.
В рассветный час Жулька легла у крыльца, положила голову на лапы и заснула навсегда. Михаил нашёл её с первыми лучами.
Похоронили рядом с Валей. Анна не возражала только сказала, что мама бы одобрила такую встречу.
Вечером она протянула связку ключей.
Мне кажется, мама хотела бы, чтобы вы остались. Не уезжали.
Михаил долго держал их в руке. Тот самый ключ, что когда-то лежал в его кармане, пока он сам всё не испортил.
А ты? спросил.
Анна выдохнула, и в этом вздохе было много лет неслучившейся жизни.
Да, наконец сказала она. Хочу. Дом не должен пустовать. Да и… мне нужен отец.
Отец слово страшное и новое. Не потому, что не хотел потому что не умел. Но пока живой, ничему не поздно учиться.
Хорошо, ответил Михаил. Я останусь.
Через месяц он продал городскую квартиру и окончательно переехал. Копал грядки, лотал крышу, красил стены. Тишина теперь не давила, а ласково обнимала, как земля.
Ходил на кладбище разговаривал с Валей и Жулькой. Рассказывал о днях, погоде, о том, кто заходил во двор, что посадил.
Иногда ему казалось: они слушают. И от этой мысли становилось тихо и спокойно, как не было уже много лет.
Очень-очень давно.
